Немецкие военнопленные. Фото 1917 г.

Бегство с работ военнопленных охватило, кажется, всю Россию, де только они имеются; тысячи нареканий сыплются на голову тех учреждений и лиц, в распоряжении которых пленные состоят. «Вот де пленных распустили, за побеги никакого наказания нет» или «Не германцы с австрийцами у нас в плену, а мы у них» и др. фразы можно слышать.

Близко стоящему к делу военнопленных, в частности в Брянском уезде, видно в чем заключается корень зла, благодаря которому пленные бросают работу в эту страдную пору. Хотя пленные и наказываются арестом в разных видах, но это при гуманности русского человека и при существующей обстановке дела ничуть не пугает их.

Если спросить наблюдателя, в чем состоит этот корень ела, то он прямо ответит: в самом же населении.

Каждый сельский хозяин, берущий пленного на полевые работы, дает обязательство уездной управе кормить, одевать, обувать пленного и платить ему четыре рубля в месяц. Но неуместная гуманность нашего хозяина заставляет прибавить работнику «на чаек»  рубль-два, а то и четыре, таким образом, жалованье пленного превращается из 4 руб. в 8 руб. Кажется, на что лучше пленному, когда он кроме этого получает еще и табачок.

Что в сельскохозяйственных рабочих руках ощущается огромный недостаток – всем известно, приобрести их довольно трудно, даже за очень хорошие деньги. А обработать и убрать поля необходимо нужно. Где же далеко недостаточно для уборки всех полей, тут и началась переманка пленных, да вздутие заработной платы им. Вместо четырех то рублей в месяц, пленному дают 24 рубля и больше на всем готовом, только иди, голубчик. И пленные побрели, побрели за лучшим заработком по всей России. В Брянский уезд,  например, приходили пленные не только из соседних уездов, но даже ив Тамбовской и Таврической губерний.

Что и кто пострадал от побегов пленных. Да пострадала вся русская нива, пострадали те же сельские хозяева, которые не в состоянии были при сложившихся условиях удержать пленных у себя, выдержать созданную самими конкуренцию, из хозяев особенно пострадали солдатки. Очевидцу не раз приходилось видеть слезы и слушать слова этих бедных солдаток «Помогите убрать осиротевшие полоски».

Что же могло сделать учреждение, ведающее пленными с побегами последних. Оно обязано было принять «строгие меры»,  но в чем заключаются эти «строгие меры» неизвестно. Наказывали пленных тем, что сажали их под строгий арест, уменьшали на половину порцию арестованным и т. д., а пленным с заработанными деньгами был не страшен этот русский арест, они снова начинали искать приличного заработка, забыв про то, что они в плену.

Какие же должно принять меры против дезертирства пленных. Но мнению наблюдателя, меры эти таковы: 1) установить для пленных по всей России одинаковое жалованье, смотря, конечно, в какой отрасли государственного хозяйства он работает; 2) привлекать сельских хозяев к строгой ответственности за превышение установленного пленному жалованья навсегда отменить на «чаёк» и 8) наказывать тех хозяев, которые осмелятся переманивать пленных с тех мест, на которые они поставлены соответствующим учреждением. Этой же каре подвергать лиц, под видом благочестия скрывают беглых пленных и в то же время используют за хорошие деньги его труд.

Конечно, жалованья 4 руб.  в месяц далеко недостаточно пленному, если последнему не дают ни табаку, ни мыла.

Безусловно, при строгом порядке, побеги пленных с работ прекратятся и не придется без толку обременять телеграф о розыске пленных, тогда как они дальше соседней деревни или хутора и ее уходили.

Орловский вестник. – 1917. – 26 (13) авг. (№180).

Тихонова Пустынь. Калужская губерния. Фото с открытки 1900-1910-х гг

Рано утром – Тихонова Пустынь. Проводник обещает, что будем в Москве около 2 часов дня; долгое время-де будем еще стоять, не доезжая 4–5 верст до нее, так как все те же бутафорствующие патрули «будут производить последнюю облаву» на пассажиров…

Наконец – Москва! Многие из «товарищей» отдают честь. Дома, к великому изумлению, не обрел царя-голода, а «совсем наоборот» – всего много. Мои милые Пелагея и Саша благодушествуют и восхваляют Шуру Кученева, что он артистически снабжает всеми предметами продовольствия – и мукой, и яйцами, и сахаром. Благодарение господу Богу!

Ребятишки мои в Солотче. Не хочу торопиться давать им знать о своем приезде: пусть поправляются на лоне природы, а я пока – приду в себя от обалдения от всего пережитого.

Сбрасываю с себя одно из бремен – обязательство продолжать ведение моего дневника.

Кравков В. П. Великая война без ретуши. Записки корпусного врача. М., 2014

Кравков В. П. Великая война без ретуши. Записки корпусного врача. М., 2014

Думская площадь в Киеве. 1917 г.

Чудная погода. «Происхождение древ Креста Господня». День мм. Маккавеев. Хохландия сегодня ходит с букетами цветов со сложенным в них маком; все это предварительно освещается в церкви.

В Киеве на станции — ни сахару, ни белого хлеба. Поместился временно до отхода поезда в приемном покое «эвакопункта»; ни на минуту нельзя оставить вещей без надзора — вмиг могут исчезнуть; грабеж — классический, русский. Загадочным остался для меня вопрос, почему в Житомире было так мало проклятых мух, к[ото]рые здесь, в Киеве, в таком изобилии. Прекрасно душой чувствую себя вне пределов досягаемости от немецкого огня и меча.

Ночью усадили меня очень удобно в поезд на Москву. Скоро-скоро поприоденусь и буду жить наконец по-человечески. Совсем мало на крышах вагонов русской дезертирствующей сволочи, «овеянной мощью революционного порыва», и в моем вагоне не так тесно, ч[то]б[ы] пассажиры помещались даже в сортирах.

Кравков В. П. Великая война без ретуши. Записки корпусного врача. М., 2014

Происшедший у меня конфликт с исполнительным комитетом завершился пока в значительн[ой] степени устыжением нек[ото]рых его коноводов в содеянной относительно меня несправедливости. Беседа моя сегодня с Цветаевым имела весьма примирительный характер, простились даже расцеловавшись, хотя в конце концов вышло «сначала скончались – потом повенчались».

Ну, на это все наплевать! Я так рад, что окончательно уезжаю с этого кровавого поля битв славной «революционной» всероссийской армии, оскверненного небывалой еще в истории человечества какой-то отвратительной мешаниной людского идиотизма с классическо-русским срамом, позором и бесчестием. Еду теперь уже на третью кампанию – на гражданскую войну, ч[то] б[ы] умирать вместе с своей семьей.

Были раньше царские холуи, теперь – не оберешься холуев презренной черни, явочным порядком захватывающих себе вкусные жареные кусочки и теплые местечки… Одно утешение, что все эти проходимцы будут иметь продолжительность жизни мыльных пузырей.

По счастливо сложившимся обстоятельствам имел возможность из Житомира проехать не по железной дороге, а прямо в автомобиле на Киев – 130 верст по шоссе. Выехал в 8 часов вечера и в Киеве в «эвакопункте» был уже около 12 ночи. Улегся на сенник в палату № 21 вкупе с эвакуированными офицерами.

Кравков В. П. Великая война без ретуши. Записки корпусного врача. М., 2014

Житомир. Фото 1900-1910х гг.

<…> Сегодня свидетельствуюсь на предмет эвакуации. Так хочется снять штаны и показать свою голую задницу всем этим «коллективам»! Каждый из этих «коллективов» – с душой освободившегося раба, находящего для себя теперь особую сладость лягнуть ногой да в «генерала». Украинцы торжествуют, что не будет у них «панив» из кацапов, а сами они, украинцы, будут панами над кацапами, так теперь и все «однополосники» – кто покрикливее, посмелее, уже над нами, стариками, начали «пановать» с жестокостью и хамством, превосходящими проявления этих качеств [у] самых больших держиморд прежнего режима! Я считаю даже ниже своего достоинства вступать в какую-либо полемику с представителями этих смехотворных «коллективов». Такими отвратительными они являются карикатурами! Чувствуется, что мы, взрослые люди, попали в плен к озорникам-гимназистам!..

Вечером – давно не слышанный малиновый звон в церквах – так, как в Рязани.

Кравков В. П. Великая война без ретуши. Записки корпусного врача. М., 2014

Бердичев. Махновская улица от площади. Фото с открытки 1900-1910х гг.

8 утра – Винница. Особенной скудости в продуктах не замечается; публики на станции не так много, как ожидалось. Вагоны набиты, масса солдат – на крышах их, но не чувствуется в атмосфере панической сутолоки. Вне боевой сферы я успокаиваюсь. Среди находящихся на крышах, говорят, много «чудо-дезертиров».

В 10 утра – в Казатине. Пересадка. Прекрасный вокзал. Платформы, зал буфетный хорошо подметены; в буфете довольно яств. Продаются недорого огурцы, с неистовством обжираюсь ими. Не жалею чаевых, чем завоевываю к себе внимание и предупредительность со стороны услужающих. Наконец-таки опять имею возможность взять в руки милые моему сердцу «Речь», «Киевлянина», «Новое время», «Биржевку»…

В 5 вечера – на Бердичев. Пересадка на Житомир, куда прибыл около 10 час[ов] вечера. Слава Богу, удалось сразу же найти № в самой лучшей из гостиниц – Hotel de Rome. Заснул как убитый.

Кравков В. П. Великая война без ретуши. Записки корпусного врача. М., 2014

г. Проскуров. Каменецкая улица. Фото с открытки 1900-1910-х гг.

Около 11 час[ов] утра в прекрасный ясный день выехал в автомобиле с Алешей на Проскуров, трогательно распрощавшись со всеми. По дороге разговорился с Алешей о значении в моей жизни рока; по этому поводу в созвучие с моими мыслями он вплоть до Городка отлично развлекал меня декламацией из «Царя Эдипа» Софокла. Проехали Ермолинцы и в 2 часа дня были уже в Проскурове. Надо ожидать поезда из Волочиска, к[ото] рый придет ночью. С трепетом изголодавшегося чуть не вырвал из рук газетчика «Киев[скую] мысль» от 26 июля * . Посчастливилось заранее мне занять вагон, к[ото] рый должен был быть прицепленным к ожидавшемуся из Волочиска [поезду]. Чуть не половина окон в вагоне была выбита, а со всех почти диванов спорото было несколько часов тому назад неизвестными грабителями сукно. Варварство и разбой – страшные. Расправляются с мерзавцами самосудом немилосердно. На днях «товарищи» выпороли своего товарища, попавшегося в присвоении чужой собственности – проволокой, изрубившей ему заднюю часть в котлету! Ночью тронулись из Проскурова.

Кравков В. П. Великая война без ретуши. Записки корпусного врача. М., 2014

г. Хотин Бессарабской губернии. Крепость с Подольской стороны. Открытка нач. XX в.

<…> Бюрократическая самодержавная сволочь прежнего режима сменилась самодержавной дерьмо-хамократической сволочью нового режима. Языкоблудливая «Киев[ская] мысль», примиряясь с неизбежным, требует теперь приветствовать грядущую диктатуру, но только «не диктатуру репрессии, а диктатуру творчества (sic!)». Вот пущено теперь в обращение новое крылатое выражение, к[ото] рое на тысячи попугайских языках будет повторяемо как нечто, имеющее какой-то смысл!..

Завтра утром уезжаю: до Проскурова на автомобиле, а с Проскурова до Житомира по жел[езной] дороге. Чтобы помочь вселиться мне в вагон прошу проводить меня Алешу, на бойкость к[ото] рого возлагаю все мои надежды.

Продолжаем сидеть как в блокированной крепости совершенно отрезанными от света – без писем и газет. Поздно вечером получена телеграмма из штаба армии о сформировании нового Временного «коалиционного» правительства. Лица по большей части – бесцветные.

Хотин, оказывается, еще не взят немцами. Может ли быть положение более трагикомичным того, в каком очутился король румынский Фердинанд?!

Кравков В. П. Великая война без ретуши. Записки корпусного врача. М., 2014

Откликнитесь, граждане, на просьбу инвалидов и поищите им подходящее место.

Гражданин.

Известия Клинцовского Совета рабочих, солдатских и крестьянских депутатов. — 1917. – 7 авг. (25 июл). (№7).

А 8-я и румынская армии все отступают и отступают, не будучи в состоянии пока уцепиться прочно за какие-либо рубежи. Придется и нашей армии в зависимости от упомянутых перейти не только в «исходное», но и в безысходное положение! «Наштакор» уверен, что мы здесь еще продержимся минимум с неделю. А если раньше придется удирать? И я останусь в отчаянном положении от одних отставшим и к другим не приставшим. Пронеси ты, Боже, тучу грозную!..

Солдаты получают уже не более одного фунта хлеба. Среди них циркулируют весьма распространенные слухи, что буржуи нарочно стараются их извести, затягивая войну, ч[то] б[ы] земли у себя оставить побольше!! На полях лежит неубранным осыпающийся хлеб; жители не хотят его убирать за 4 рубля в день, а требуют сноп за сноп.

Кравков В. П. Великая война без ретуши. Записки корпусного врача. М., 2014

В 8-й и румынской армиях дела в плачевном положении; взят немцами Хотин. «Комкор» и «наштакор» разделяют мое удивление, что немцы проявляют поразительную вялость в своем наступлении, когда могли бы теперь, при существующей нашей разрухе внутри и развале армии двигаться беспрепятственно и быстро хоть до самого Урала! И здесь сказывается немецкая обдуманность, методичность, рассчитанная действенность не на авось, а наверняка, осторожность и прочие положительные завидные качества, к[ото] рых нет в наличии у российских пошехонцев. Полная неизвестность, что у нас творится на Западном и Северном фронтах.

Читаешь в газетах «глазастым» штифтом набранные обращения к «гражданам» с приглашением их голосовать за такой или другой список в муниципалитет, и с прискорбием приходишь к заключению, сколь бутафорски и механически идет применение к жизни всех этих громких лозунгов – «тайное, всеобщее, равное» и т. д. Ведь избирателями являются, в сущности, ничтожные группы, а остальные – лишь бараны! А бараны эти составляют большинство; так какую же цену может представлять пресловутый принцип решения вопросов большинством голосов, если для этого не имеется непременного логического условия  ceteris paribus , чтобы принимать в расчет не число черепов, а равенство их умственного содержимого! <…>

Кравков В. П. Великая война без ретуши. Записки корпусного врача. М., 2014

Дни стоят жаркие, удушливые. Каждое утро, а иногда и вечер, вражеские аэропланы совершают на нас «дежурные» налеты; за неимением зенитных пушек мы палим в них из обыкновенных орудий безо всяких шансов в них попасть, а чтобы только их отпугнуть. Утренние налеты совпадают с временем отправления моих естественных нужд с помощью клизмы; решил местом для этих целей избрать воронку в расчете, что в нее меньше всего будет шансов попасть второй раз бомбе.

В поднебесье вилась целая стая аистов; вероятно, вспугнутые из своих гнезд, они митинговали, как им вновь устроиться…

Вторую неделю продолжаем жить на том же месте – в Кутковцах – согласной, дружной семьей. Большой селадон мой «комкор» время от времени угощает штабную публику водкой и хорошей закуской. Читаем случайно доставляемые нам №№ «Киевской мысли»; регулярной же почты еще не наладили.

На нашем участке у Гусятина немцы, перейдя на западный берег Збруча, сожгли за собой мост; явный признак, что переходить в наступление на нас здесь они не собираются, а напротив – хотят, видимо, лишь обороняться. О нашем наступлении, конечно, нечего и мечтать, и на этом месте мы можем еще долго простоять, если отступающая теперь 8-я (Буковинская) армия будет в силах под конец остановиться и закрепиться.

Наши войсковые части, только что успевшие, благодаря введению хоть частичной дисциплины применением более или менее жестоких мер воздействия, прийти в нек[ото]рый порядок и подтянуться – рискуют опять подвергнуться разложению возобновившими свою развращающую в боевом отношении роль всеми этими полковыми, дивизион[ными], корпусн[ыми], армейскими и выше комитетами, играющими роль чуть ли не отдельных министерств, посылающих независимо от директив командного состава свои собственные ради спасения «углубления» демократизации армии!! <…>

Кравков В. П. Великая война без ретуши. Записки корпусного врача. М., 2014

Панорама Гусятина галицийского с мостом на реке Збруч. Фото М. Грейма. 1872-1875 гг.

Третий день стоит необычная жара и духота в воздухе. Все как будто в нем застыло – ничто не шелохнется. Вспоминается гоголевская картина – кажется, из «Старосветск[их] помещиков», где так живописно изображается лежащий голым в истоме один герой и так мастерски описывается жаркий день украинского лета. Только что расположился в саду под пионами в тени, ч[то] б[ы] отдохнуть, как проклятый аэроплан бросанием бомб вокруг спугнул меня.

Дивные лунные ночи!..

Начавшаяся вчера с вечера канонада на левом фланге нашего участка, где работала наша 12-я дивизия, окончилась благополучно: хотя много потеряли людей, но потеснили немцев за Збруч и сами перешли на другой (западный) его берег.

Взволновавшая меня телеграмма из «Упсанюз» относительно моего отчисления от должности корпврача 7-го Сиб[ирского] корпуса, своей недоговоренностью дававшая повод моему возмущению, оказывается, по-видимому, не столь одиозна; без упоминания, куда я назначаюсь, пришла другая телеграмма с предложением мне отправиться в расположение «Упсанюз» в г. Бердичев. Я весьма доволен, что, во-первых, уезжаю все более и более в глубь России, а во-вторых, имею возможность уж не так торопиться подачей прошения об отставке. По первой телеграмме мои сослуживцы-офицеры, учтя видимое падение моих фондов, уже не обнаруживали обычной корректности в выражении внешних форм почитания, по второй же телеграмме, сегодня, в коей ничего не говорится об отчислении меня «в резерв» – мои фонды в глазах их, очевидно, поднялись, и они по-прежнему, разговаривая со мной, когда я стою, не позволяют себе это делать сидя и непременно встают… Эх, люди, люди!.. <…>

Кравков В. П. Великая война без ретуши. Записки корпусного врача. М., 2014

Необходимая поправка.

Первоначальные известия о том, что происходило на фронте, побуждали считать очень значительную часть русской армии безобразной толпой трусов, предателей, изменников… По мере того, как выясняются детали, этот жестокий и страшный приговор требует серьезных оговорок и поправок…

Были, конечно, трусы, были предатели, были изменники. Но есть основание думать, что они – лишь единицы в общей массе, преступно оголившей фронт и открывавшей дорогу неприятельским армиям. Можно думать, что эта масса состояла главным образом из очень малограмотных, очень простодушных людей. Они совершили преступление не потому, что равнодушны к родине. Они желали сделать «по-хорошему», «как лучше». И желали не из шкурных, а их некоторых идейных соображений.

Да, была, оказывается, идея и, если хотите очень возвышенная. Заключается она в следующем:

—  Германский народ желает мира. Германские солдаты давно бы перестали воевать. Но они нам, русским, боятся верить. Они думают, что мы хотим их завоевать. Так вот, чтобы показать им, что они ошибаются, мы должны оставить окопы и уйти. Тогда они, конечно, поверят нам. И тоже уйдут. И, стало быть, война кончится сама собою…

Правда, были если верить дополнительным вестям с фронта, сомнения:

—  Ну, а если немцы воспользуются тем, что мы ушли из окопов и останутся наступать?

Но против сомнений выдвигались, например, такие резоны:

—   Не может этого быть. Немцы ведь воевали против нашего царя. Теперь у нас царя нету. Есть свобода. А против свободы немцы не пойдут. Да если б которые и пошли, так у них – у немцев и австрийцев – много социалистов. Социалисты не позволят…

Эта программа и была проведена. Ее проводили активно даже с ожесточением. Уходящем из окопов не позволяли никому занять боевую линию. Убивали тех, кто не соглашался уходить. Словом, всячески старались доказать неприятелю, что он совершенно спокойно может также расходиться. Они, русские солдаты, никому не позволят обижать немцев, страстно желающих мира. Они, русские солдаты, берут на себя защиту Германии и Австрии… <…>

Кто же убеждал русских солдат оголить фронт? Кто говорил, что тогда и немцы уйдут по домам? Кто уверял, что немцы не пойдут против русской свободы? Кто доказывал, что идти против русской свободы и революции не позволят германские социал-демократы?

Вы, совершившие все это, назовите же, наконец, себя. Вы обязаны себя назвать. Многие, поверившие вам, позорною смертью заплатили за эту ошибку. Других, не погибших, теперь проклинает родина, как изменников. Не смеете вы, главные виновники происшедшего, скрываться. Пусть вы тоже ошиблись. Но имейте мужество понести наказание за свою ошибку.

Народное слово. – 1917. – 2 авг. (20 июл.) (№39).

Верные долгу и родине артиллеристы читают в газете о своих подвигах и бегстве с фронта трусов, опозоривших русскую армию. Июль 1917 г. Источник: Искры, 1917, №30

Гусятин. Дом раввина. Фото с открытки 1900-1910х гг.

Светлый безоблачный день. Немцы стали уже сильно тревожить нас бросанием аэропланных бомб. Не получаем до сего времени ни писем, ни выписываемых газет. Тяжело переносимый мной вид голодания!

В Гусятине положение наше так и остается не восстановленным. Нет у нас орудий, нет снарядов, и всего у нас нет… Немцев, по данным разведки, против нас здесь совсем мало; только будто бы они еще собираются подтянуть сюда около 3-х дивизий. Очень плохи у нас дела на стыке с 8-й армией, куда перебрасывается отсюда 2-й кавалерийский корпус. Из немецкой радиотелеграммы видно, что у союзников наших на западном фронте идут отчаянные бои с перевесом успеха как будто в сторону союзников.

Замолкшие было за время нашего отступления войсковые комитеты теперь начинают опять заявлять о своем существовании нелепыми вмешательствами в стратегическую сферу. По сутяжнической изворотливости русского ума «товарищи» высказывают удивление, почему-де мы отступали, стараясь винить в этом генералов и офицеров! В принятии более крутых мер в отношении мародеров и дезертиров «товарищи» стараются пропагандировать мысль, что-де «генералы сняли маски»!

Отъехавший из штаба «главкоюз» комиссар Загорский с пути в Москву прислал удивительную по слюнявой сентиментальности и возмутительную по провокационной тенденции в отношении командного состава телеграмму командующему, главнокомандующему (копии – военному министру и Временному правительству) для объявления в войсках его сердечной благодарности (!) героям, но не «генералам, офицерам и солдатам», к[ото]рые-де из шкурных интересов, в союзничестве с предателями, изменниками и шпионами постыдно убегали от неприятеля, и т. д. Телеграмма мерзко-бестактная и подло-демагогическая, могущая еще больше развратить взбунтовавшихся рабов внушением им мысли, что виноваты в позорном бегстве не одни они, а и «генералы с офицерами»! <…>

Кравков В. П. Великая война без ретуши. Записки корпусного врача. М., 2014

Поимка дезертиров. 1915-1917 гг.

Борьба с дезертирством.

Опять стали появляться дезертиры, ушедшие на передовые позиции в июле месяце. Несмотря приказы начальства, на увещания в угрозы, ничто не помогало. Нашелся самый простейший способ, в лице их жен. Один из граждан, объезжавший деревни уезда, для толкования крестьянам их обязанностей и прав при новом строительстве государства, на праве мира, любви в законности, в одной из деревень, имея в руках список дезертиров, когда они призваны на войну, в каком полку состоят, созвал жен призванных в объявил им, что имея у себя на руках список их мужьев, зная что мужья их изменники родины, возвратившиеся домой без законного отпуска, если сейчас же не возвратятся в войска, то им, гражданином, будет заявлено, куда надо, чтобы от семей призванных было отобрано выдаваемое денежное пособие, а о нахождении мужьев их дома будет сообщено командиром полков и воинскому начальнику, причем пояснил, что за нарушение дисциплины и неподчинением приказам начальствующих лиц, мужья их будут расстреляны. Заявление имело крупный успех. Взволнованные крестьянки, со слезами и гневом набросились на своих мужьев, с ухватами и кочергами, в стали гнать их после уговорив, ни к чему не приведших. Дезертиры через несколько дней от невозможной жизни дома возвратились в полки.

П. Гринев.

Голос народа. – 1917. – 1 авг. (19 июл). (№71).

Я продолжаю быть с «опереткой», интендантская же часть, контроль, казначейство и хозяйств[енно]-инспекторское отделение штаба корпуса вместе с обозами – далеко от нас в тылу, к востоку, в Городке и Ермолинцах.

На Западном и Северном фронтах, передают, произошли беспорядки «похужее» наших: там дело дошло до войсковой кровавой междуусобицы…

Едва ли немцы готовят нам удар на нашем участке и участке 22-го корпуса: уж очень откровенно они совершают свои передвижения! «Товарищи» пока сдерживают дальнейшее просачивание немцев за берег Збруча, и хоть этим уже начали проявлять что-то воинское. Но… но… опять снарядов не хватает, чем-де наша операция грозит быть «скомпрометированной». Хвост вытащим – нос пострянет, нос вытащим – хвост застрянет!.. Пока немцы временно перестали нам всыпать в шею, уж исполнительный комитет при «главкоюзе» обращается к армейским комитетам и начинает заводить свою обычную волынку о необходимости продолжать и «углублять» демократизацию в войсках; это в противовес решительному и строгому приказу Корнилова, только что начавшему проявлять хоть нек[ото] рое оздоровляющее влияние в вооруженных массах. <…>

Кравков В. П. Великая война без ретуши. Записки корпусного врача. М., 2014

Мост в местечке Гусятин. Фото с открытки нач. XX в.

День трехгодичного юбилея текущей проклятой войны. Из Проскурова приехавший «коринжен» привез №№ «Киевской мысли» от 27 (14) и 28 (15) июля. Никто с такой жадной наглостью на них не набросился, как я. Почему новое правительство величает себя «правительством спасения революции», а не правительством национального спасения? И что за поганая формула социалистических газет: «революционная диктатура, опирающаяся на всю революционную демократию»?! А широкие круги либеральной буржуазии интеллектуальных работников – это что же, какие-то пасынки революции, к[ото] рые поступают в крепостную зависимость к «товарищам» советов солдатских, рабочих, крестьянских, батрацких депутатов?! Хорошая мысль Годнева, поддержанная Керенским – собрать в Москве 31 (18) июля (и вообще в ближайшем будущем) народный съезд с приглашением на него представителей всех организаций и партий для составления «революционного» правительства, в к[ото] ром возможно правильный был бы выдержан принцип коалиционности и всеклассового представительства.

Ну вот, не было еще печали: на участке 22-го корпуса немцы безо всякого почти сопротивления со стороны наших «товарищей», обещавших стоять стеной, перешли Збруч и заняли русский Гусятин. Послана на выручку наша 12-я дивизия, к[ото] рая должна атаковать неприятеля завтра утром. При неудаче, за охватом нашего левого фланга нашему корпусу и соседним с ним корпусам – 34-му и др. – придется спешно отходит nach Osten. Да вразумятся же, наконец, наши кормчие «революционного» государственного корабля, что у нас теперь и на долгое еще время впереди нет-нет-нет настоящего войска, с к[ото] рым можно было бы вести войну! Кошмарный ужас: приходящие из запасных батальонов маршевики оказываются совершенно не умеющими владеть ружьями и не обученными военному делу, так как заниматься этим им было некогда – все время лишь митинговали, умствовали да выносили резолюции!

Было ли в истории человеческих революций что-нибудь подобное нашей революции, чтобы свобода превращалась в безумный разврат, и воины «революционной» армии теряли чувство чести, совести и любви к родине?! «Гони природу в дверь – она влезет в окно». Вожаки нашей революции забыли непреложный закон природы, что массовой человеческой натуре присуща потребность быть под властью и иметь всегда чарующий своей силой слепую массу объект подчинения.

Кравков В. П. Великая война без ретуши. Записки корпусного врача. М., 2014

Светлый голубой день. 2-й день не слышно ни единого выстрела. Живем в фольварке, окруженным садом и парком – как на даче. Несколько поотдохнули и позаправились. К сожалению, относительно писем и газет мы надолго еще будем лишены удовольствия их получать. Лишены возможности неопределенное время и отправлять свои письма в Россию, разве только с оказией или нарочным, и не ближе как из Киева. Ну, времечко! А мои обо мне, наверное, теперь беспокоятся.

Встретился с давно не видавшим меня сослуживцем, чуть не с 1911 года – он уверил меня, что я теперь выгляжу гораздо здоровей и бодрей, чем раньше. Может быть: здесь я меньше сравнительно страдаю своей дорогой Лялей, чем вблизи с ней.

Раздобыл «Киевскую мысль» от 25 (12) июля. Ездит по фронту министр Скобелев, произносит трафаретные и пустозвонные речи с призывом к чувству совести и гражданскому долгу – речи, западающие в души слушающих серых шинелей, наверное, как горох в стену, а если и западающих – то воображаю, в сколь ужасно извращенном понимании свобод!

Керенский, рисующийся в моих глазах фигляром, тоже произносит речи, как «член правительства, опирающегося на доверие широких масс и армии». А какая цена этому доверию – этого, в сущности говоря, глупого панургова стада баранов?! Признавать ли настоящее правительство, заботящееся в своих декларациях лишь об интересах демократии? Времен[ный] комитет Госуд[арственной] думы, говорят, его не признал. Я готов сделать то же. Не хочу подчиняться «советам» представителей лишь физического труда. Мне теперь более близки кадеты – как наиболее умная государственная партия. <…>

Кравков В. П. Великая война без ретуши. Записки корпусного врача. М., 2014

Матвей Иванович Скобелев. Открытка 1910-е гг.

Несусветные грабежи! Нельзя отрицать, что одной из больших причин является и голодание наших солдат.

Хозяйка дома – полька – спрашивает у меня и «комкора», хорошо ли делает, что решила не выселяться отсюда и обрекла себя в случае наших неуспехов попасть в плен к немцам; мы с «комкор» единогласно одобрили ее решение, обещая ей, что среди немцев она найдет большую безопасность, чем среди наших «свободных» граждан! Девчурки Зося и Янка сделались моими друзьями…

Всякое действие у нас теперь окрещивается революционным и к всякому имени существительному приставляется прилагательн[ое] «революционное» – «революционный» полевой суд, «революционное» наказание расстрелом, «революционное» мордобитие!! Сегодня «комкор» утром, обращаясь ко мне, сказал: «Вас[илий] Павл[ович], не хотите ли вы выпить у меня стакан революционного чая?»

Военный союз офицеров, чиновник[ов] и врачей при штабе Верховн[ого] главнок[омандующ] его выступил с энергичным требованием, а Корнилов – с ультимативным требованием к Временному «революционному» правительству ввиду исключительной серьезности момента – возвратить все отнятые права командующего состава и восстановить прежнюю дисциплину (палочную!) в войсках; в противном случае Корнилов слагает с себя всю ответственность за гибельные последствия «революционной» свистопляски и разложения в армиях. Давно бы пора было выступить всем военачальствующим с такими категорическими предложениями! Армия – и не папуасская-готтентотская, а армия из вполне сознательных культурных граждан составленная, не может быть армией без железной дисциплины кулака и страха перед наказанием смертью! Солдаты из здравомыслящих теперь и сами убедились в необходимости жестокой палки для своих товарищей, совсем обалдевших от избытка дарованных им свобод! Для книжных доктринеров-народолюбцев из эсеров и эсдеков большому испытанию теперь подвергается их идеология в вопросе о степени применимости в жизни звонких лозунгов «равенство, братство, свобода». Ради красного словца не следует губить своего родного отца! Раз необходимо существование армии, то она должна быть армией, а не ордой, а раз ты хочешь быть «гражданином» с полным владением всякими неприкосновенностями, то не дерзай вести войны.  Tertium non datur!   Пример настоящей кампании показал, что и республиканские-то государства в управление армиями стали вводить все более и более приемы монархизирования и деспотизирования, но никак не начала митингирования и общего, равного, свободного обсуждения; наше несчастное пошехонское «наступление» наглядно подтвердило сию истину, к[ото] рую вожакам народа следовало бы знать еще раньше, чтобы не видеть им теперешнего небывалого еще в истории человечества позора, к[ото] рый проявила своим поведением наша «доблестная, самоотверженная революционная армия»!! И все-таки находятся еще у нас идиоты или сукины сыны, к[ото] рые решаются все утверждать, что революцию в России сделал народ, а не… не Николай Романов!

Кравков В. П. Великая война без ретуши. Записки корпусного врача. М., 2014

Генерал Лавр Корнилов (на первом плане) с офицерами. Фото 1917 г.

Утром ездил верхом в Зверинце. Днем Наташа, Шлейфер и я обрезали сухие ветки в саду. После чая Наташа, Шлейфера и я сделали поездку на «Р<оллс>Р<ойсе>» в Петергоф через Ропшу. Мы объехали Бабигоны, Английский парк, Собственную дачу, Сергеевку, Нижний парк, Александровский парк, Знаменку, Михайловну и Стрельну. Возвратились в Гатчину в 8 ч. 20 м, Дж<онсон> приехал из Петрограда, как всегда, с интересными сведениями. Погода была пасмурная, 14°.

Сведения с фронта очень неутешительные, ибо Ю<го>-3<ападный> фронт продолжает отступать почти исключительно но той причине, что целые дивизии самовольно отступают и нс повинуются начальству. Глав<ный> ком<андую>щий> Ю<го>3<ападным> фронтом ген. Корнилов послал потрясающую телеграмму Керенскому о позорном поведении армии и об отчаянном положении нашем на фронте. Правительство решило ввести на время смертную казнь на фронте.

Великий князь Михаил Александрович. Дневник и переписка Великого князя Михаила Александровича. 1915-1918. М., 2012. С. 439

Мост в местечке Гусятин. Фото с открытки нач. XX в.

В 6 утра выехали на ЮВ – в Копычиньце, верстах в 6 от Яблонува. Я совсем какой-то обалделый от автомобильной езды и нарушения обычного моего режима жизни.

Грабежи и разбои принимают колоссальные размеры: сегодня на месте преступления схвачены были два солдата, взломавшие двери комнаты «комкора» и замок его чемодана; все вынутые вещи неизвестно куда пропали; остался он, бедняга, без самых необходимых принадлежностей.

2-й кавалерийский корпус совсем загоняли преследованием… не неприятеля, а разбегающихся массами свободных воинов революционной армии! Теперешняя разруха в армии и России дает прекрасный предметный урок, как надо давать самые полные свободы людям: революция, ч[то] б[ы] иметь успех (улучшение жизни людей!), не должна делаться искусственно, а должна логически вытекать из назревших уже органических потребностей вполне сознательных масс – предварительно к тому подготовленных масс, не должна быть лишь как эксперимент, или, говоря лучше, даже благородной попыткой руководящих сфер для осуществления их высших идеалов облагодетельствования серой массы: самое изысканное и комфортабельное питание нек[ото] рых организмов может принести им один лишь вред там, где требуется для них привычная более грубая пища! Удовлетворение не должно идти впереди потребностей!

Наш корпус с 22-м, 41-м, 34-м и др. – отыскиваем за р[екой] Збруч, за Гусятиным. Где мы ночевали (в Сухоставе – Яблонуве) сегодня уже – позиции. Масса наших «пилигримов» попадает в плен и поневоле – от абсурдного маневрирования ими: части посылаются в те районы, к[ото] рые уже заняты неприятелем, попадая как куры во щи! Организация нашего отходного движения вышла премерзкой. И в дореволюционной, и в революционной матушке-Руси организация, к[ото] рой так сильна и могуча Германия, продолжает обретаться не в авантаже – у нас и у германцев повара разные: у нас и при наличии и обилии лучших продуктов приготовляются блюда, к[ото] рые и в рот нельзя взять, у германцев же и из худших и более ограниченного количества продуктов повара ухитряются готовить кушанья, что пальчики оближешь! <…>

Кравков В. П. Великая война без ретуши. Записки корпусного врача. М., 2014

В 9 утра «комкор» стал торопиться отъездом. Засели вчетвером в «Паккард» – лучшую из имеющихся машин в штабе – и айда наутек от «Вилли» за Серет через Чорткув. Нет ни связи, ни карт! Дивные по живописности места. Поля ржи, овса, ячменя, гречихи. По пути масса обозов и бродячих банд – «пилигримов», сопровождаемых конвоями казаков для возвращения их на позиции. Проехали Бялу, свернули на Чорткув; благополучно, без паники удалось нам проехать среди обозов улицы города; все время рядом над нами неприятельский аэроплан, и достаточно ему было бы бросить хоть одну бомбу, как обозы начали бы от испуга друг друга сокрушать, и раздавлены были бы мы в своем «Паккарде»…

Проехавши мост через Серет, «комкор» облегченно сказал: «Слава Богу, мы теперь вне предела досягаемости от Вилли»; я ему заметил на это, не преждевременно ли благодарить судьбу; он, поправившись, отвечал: «Конечно, если не взят уже Янув, тогда нам и не доехать до Хоросткува» (где мы должны были сменить 41-й корпус). Так оно и случилось: до Хоросткува мы не доехали, остановились переночевать в Сухоставе и Яблонуве, где еще стоял штаб 6-го корпуса.

Претрагические условия эвакуации раненых и б[ольны]х! На беду – я стал прихварывать лихорадкой и животом; страшная разбитость и слабость сил. Всю половину дня и ночь под 13-е был в состоянии полной ошалелости и все время лежал.

Бесчинствующим «товарищам» и дезертирам стали усиленно чистить морды; грубое обращение по старому режиму приемлют они с большим удовлетворением! Уж не забавляются теперь красными тряпками, митингами; бездействуют всяческие комитеты, бюро, советы; получается как будто еще больший хаос: ни старый режим, ни новый, а что-то гермафродитическое. Алеша по части расправы с хулиганами – на высоте своего назначения. Осрамилась наша всероссийская революция! Не учли наши книжники-идеалисты, что значительный контингент России состоит из папуасов. <…>

Кравков В. П. Великая война без ретуши. Записки корпусного врача. М., 2014

Каменец-Подольский. Вид города с Польских фольварок. 1912 г.

Спали мы все как убитые; даже я, против обыкновения, проснулся около почти 9 часов. Не слышно канонады, не видно аэропланов; бушует ветер, шумит таинственно заглохший парк; солнышко то проглянет, то спрячется за тучи. Подождивает. На мосту солдатик закинул удочку и ждет клева рыбы, к[ото] рой в реке должно быть много.

Наши дивизии (12-я, 13-я и 19-я Сибирские) отходят за Стрыпу, имея направление для дальнейшего следования на ЮВ – на Косув. Никулинцы уже заняты неприятелем. При создавшихся стратегических условиях нам не удержаться и на чортковских позициях, а придется ретироваться на Збруч со стоянкой штаба корпуса чуть ли не в Каменце-Подольском. Немцы в большом затруднении, не имея достаточных сил для занятия так легко оставляемых нашими воинами «самоотверженной революционной армии» позиций. Вероятно, Вильгельм рвет теперь на себе волосы, что нет у него свободных 1–2 корпусов, к[ото] рые он мог бы бросить на нас для окончательного нашего сокрушения. Какие-то праведники спасут нашу Русь?

По наблюдению нек[ото] рых офицеров, водворявших порядок среди бежавшего сброда наших «свободных граждан», применение нагаек и рукоприкладства производило магическое действие, сразу отрезвлявшее «людей» в их животном психозе центробежных устремлений, грабежей и насилий. Эти, с позволения сказать, люди больны тоской по сильной, могучей власти! Не благоприятный ли момент для немедленного создания железной диктатуры, к[ото] рая, по-видимому, только одна теперь в состоянии сплотить «свободных граждан» как баранов в один кулак, ч[то] б[ы] заставить их идти на защиту отечества?! Вся надежда также на диктатуру и в демобилизационное после войны время, ч[то] б[ы] «товарищи» удержались от потока, разграбления и насилия мирных российских жителей. Для людского стада так неумолимо необходим пастырь, пастырь-пастырь! И пастырь-то – бронированный, могучий, свирепый!! А если он еще будет честный, справедливый и мудрый – то лучшего и желать нечего!! <…>

Кравков В. П. Великая война без ретуши. Записки корпусного врача. М., 2014

Взорванный железнодорожный вокзал в Подгайцах. 1917 г. Из коллекции Австрийской национальной библиотеки.

Около 4½ час[ов] утра благополучно прибыли в Медведовце и заняли брошенный запущенный фольварк у реки Ольховец. Прекрасный парк с многовековыми кедрами-гигантами. Ужасно устал я. Слышались глухо отдаленные раскаты артиллерийской канонады. Слава Богу, как то в обаянии непосредственного соприкосновения с чудной природой меньше чувствовалось дыхание проклятой войны!

В полдень прибыл обоз; мои вещи, благодаря провидению – целы. Объявшая вчера двигавшиеся обозы паника шквалом прокатилась на Монастыржиско – Бучач и далее с большими катастрофами, с гибелью богатого количества вещей и материалов. Бросались целые автомобили, тракторы, колоссальн[ые] запасы снарядов, все-все, ч[то] б[ы] только спасти свою шкуру. Паника, говорят, возникла вследствие того, что промчались какой-то поп, а другой офицер, и крикнули: «Товарищи, спасайся, кто может – немецкая кавалерия!» Насколько быстро и трусливо бросались под влиянием «могучего революционного порыва самоотверженных наших воинов» все предметы продовольствия и снабжения, настолько же покойно и с полным сохранением понимания того, что делают – собирали всегда их затем высыпавшие откуда ни возьмись бабы, дети, старики!

В 2 часа дня немцы заняли Подгайцы. Наши «доблестные революционные войска» безо всякого нажима неприятельск[ого] постыдно утекают с поля брани, насилуя и грабя мирных жителей. Кошмарная картина отсутствия у освобожденных рабов хотя бы намеков человечности.

Связи не только с Россией, но и корпуса с армией – нет. Часть нашего штаба уходит в Чортков, предложено туда ехать, если хочу, и мне, но дело требует, ч[то] б[ы] я остался с «опереткой»; так я и решил, несмотря на соблазн, что в Чорткове и железн[о] дор[ожная] станция, и поближе к Киеву – все объективные условия скорее улизнуть из объятий пленения, чем оставаясь здесь.

Говорят, что в Петрограде уже объявлен диктатор – адмирал Колчак. Корнилов приказом воспретил всякие митинги и расправляется с бегущими воинами жестокими, вплоть до расстрела, средствами. Уже – увы – поздно! Старые слуги царского режима, видно, больше понимали психологию своего народа, чем революционные утописты-демагоги теперешнего анархического режима. До окончания войны не надо было разлагать армию! Народу же еще нужна палка; желательно только, ч[то] б[ы] она была палкой мудрой и любящей!

Измученный, рано лег спать. Сегодня на ночь, кажется, можно и расставить «Гинтера». Ночного движения не предвидится.

Кравков В. П. Великая война без ретуши. Записки корпусного врача. М., 2014

Старая Синагога в Тарнополе. Фото с открытки нач. XX в.

Еще стоим в Подгайцах; вот-вот готовимся к попятному движению. Всю минувшую ночь и сегодня утром «товарищи» свободнейшей России громили и грабили все лавки в Подгайцах… Мой Алеша их усмирял, как мог. В Божикувке же при отходе предположено было ими взорвать там оставленные до 15 тысяч снарядов с удушающими газами! Каково будет от этого жителям – при одном воображении можно сойти с ума; а перед этим незадолго «товарищи» предались там необузданному изнасилованию женщин, не считаясь с возрастом их, дико призывая к этому удовольствию свою братию и крича: «Товарищи! На всех хватит!» Отчаянный визг девочек и детей был, передают, потрясающий…

Вчера в 9 час[ов] вечера немцы заняли Тарнополь, пылающий во многих местах; горят большие запасы всякого казенного имущества нашего. Сам «комкор» с «наштакор» определенно еще не знают, какими путями пойдем мы к отступлению; в общем – в промежуток между Чортковым и Трембовлей. Только как-то это нам удастся, если немцы нас засадят в мешок?

Оставляемые без боя нашими «товарищами» позиции занимаются немцами в поразительно ничтожных количествах. Очевидно, людей у них на нашем фронте пока очень мало. Занимают они бросаемые нами так легко позиции, очевидно, с недоумением, предполагая, нет ли у нас какого адского плана?.. Как-то Господь поможет нам проскользнуть от козней вражеских?

Хлебопеки забастовали: не хотят печь хлеб в намерении следовать к себе по домам. «Комкора» я поддержал в решении применить к ним кровавые меры понуждения, тем более, что таковые по последнему приказу Корнилова разрешаются. Итак, окончена наша игра в солдатики!!

Более чем когда в своей исторической жизни «Расея решилася»! Свобода, свобода!.. Да всем ли людям она так нужна, когда было бы более близко их сердцу и душе вообще счастье, благополучие – хотя бы такие, как для свиньи в навозе и грязи! Зачем серой массе навязывать высокие идеалы понимаемого нами счастья?! Есть крепостничество и крепостничество… У всех ли помещиков крестьянам жилось плохо? И все ли помещики были в плохом смысле крепостники? При хаотическом винегрете совершающегося, при чрезвычайно торопливой современности в утомленной моей голове бродят сейчас лишь отрывки мыслей, к[ото] рые надо будет еще выковать и развить в хорошо мотивированной форме.

Дописываю эти строки – вбегает денщик «комкор», обезумевший от страха – кричит: «Немецкая кавалерия!..» Я вышел; кругом – невообразимая паника. «Комкор» вынимает револьвер и говорит мне, что если мы обойдены, то в плен он не сдастся, а сейчас же себе пустит пулю в лоб. Я стал его разубеждать в таком нелепом принятии решения. Нервно зашипели приготовленные автомобили под нас. Я настаивал, ч[то] б[ы] еще более не нервить людей, пообождать выездом. Суматоха скоро успокоилась. Но теперь еще светло, а что может быть, если это повторится в наступившие теперь темные ночи – люди в обозах друг друга передавят и перестреляют!

Пишу, сидя на тырчке под общую сумятицу; думаю, что выходит у меня очень нескладно, как у принявшегося писать самоотравившегося человека… <…>

Кравков В. П. Великая война без ретуши. Записки корпусного врача. М., 2014

А. Ф. Керенский на торжественных похоронах казаков. Петроград. Июль 1917 г.

Разложение в полку.

В последнее время у нас все чаще и чаще в обществах, собраниях и на заседаниях стали высказываться мысли, заразившие часть России. На днях, на одном из митингов, за одни только слова какого-то казначейского чиновника о том, что следует приветствовать начавшееся на фронте наступление и не мешало бы и нашим военным, призванным защищать родину, последовать этому примеру, он был схвачен толпой солдат и уведен за город, а кое-кто говорит, что этот чиновник испытал кое-что и более серьезное, во всяком случае, констатирован факт, что стоящий не один месяц в городе 12-й пехотный запасный полк заразился этой пропагандой и не желает идти на фронт, конечно, не весь полк, так как есть части и особенно симпатичный офицерский состав, рвущийся, как говорится, на фронт, но эти части задерживаются солдатским составом, действующим, очевидно, под влиянием какой-то таинственной группы, заражающей большие массы. Результатом этого и было донесение высшему начальству о действиях этого полка с просьбой оказать содействие, урезонить и повлиять на солдат. Вот почему на днях распространился по городу слух о приезде в Карачев военного министра Керенского и даже был указан день и час и поезд, с которым он должен был приехать в город. Валом повалила публика. «Керенский едет в Карачев! Керенский будет у нас! Сам Керенский приезжает!» Только и было слышно повсюду. В действительности же, приедет он или нет, никто, разумеется, не знает и стоит ли ему приезжать из-за этого и вообще, в действительности так ли все это? Собравшаяся на вокзале толпа граждан рассуждает по-своему. И вот какой уже день, а Керенского нет и ожидание значительно остыло и остались только продолжающиеся сенсационные слухи о нежелающих ехать на фронт.

Голос народа. – 1917. – 22 (9) июл. (№63).

О том, как немцы большевик на Россию выпускали. Худ. И. Билибин. 1917 г.

Ночь прошла попокойнее. В Тарнополе – паника. Идет спешная переброска частей нашего района в 11-ю армию. Ночью слышна была музыка – скверный симптом! Солдатики нашей столовой спрашивают меня: «Куда войска отступают?» Я для подбодрения их ответил, скрепя сердце, что-де разве это отступление? Это-де идет переброска!

Прилагаю приказ по корпусу (секретно-спешно) от [8] июля № 201, полный глубоко скрываемого трагизма! До сих пор в недоумении, кто же нас теперь здесь защищает? Ведь воины наши, судя по своему настроению и усмотрению, прямо бросают окопы и отходят!

Принимаю меры к скорейшему моему эвакуированию. Видно, что я здорово осунулся, так к[а] к все на это обращают мое внимание.

Вчера вечером нек[ото] рые видели великолепное зрелище, как французский аэроплан в единоборстве с немецким, бросивши бомбу, зажег его, и он, объятый пламенем, летел стремглав вниз.

Посмотрел на небольшую кучку пленных немцев; выглядят молодцами!

Общий отчаянный крик офицерства: ничего не хочется делать, так все скверно в переживаемой действительности.

Получено потрясающее сенсационное известие, что Ленин с К° оказались несомненными агентами Германии! Сплошной кошмар!

Начинаю потихоньку укладываться, ожидая с минуты на минуту, что придется утекать. Все мы в положении беспомощных приговоренных к закланию баранов… Как-то я доберусь до дому? Ведь теперь жить отвратительно! Неужели до последнего издыхания мне придется все еще себя чувствовать в положении какого-то несчастного пассажира?!

Изводят меня частые и нахальные налеты на нас неприятельских аэропланов.

Почта сегодня не получилась. Очевидно, в тылу затор. «Победоносное наступление нашей самоотверженной революционной армии» сулит нам еще большие беды.

А ведь сегодня день Казанской Божьей Матери! Сердце тянется жадными воспоминаниями и мечтами к родным палестинам. <…>

Кравков В. П. Великая война без ретуши. Записки корпусного врача. М., 2014

Какой-то гримасой мне представляются газетные чревовещания: «Революционные войска наши несут на своих штыках в Германию свободу и лозунги российской революции!» Нам ли уж, и где нам уж!.. Пока на фронте видны одни лишь импеты раздражительных слабняков!

Вот уже не первый месяц живу я как какой-то пассажир на станции в ожидании пересадки на поезд…

С гадливостью и брезгливостью воспринимаю я новую форму поганого обращения ко мне – «товарищ» – от нек[ото]рых совсем желторотых врачей, преимущественно еврейчиков (клянусь Богом, – я совсем не юдофоб, и евреев люблю и уважаю даже больше, чем наших «богоносцев»!); ведь каждый из этих «товарищей» – заглянуть к нему в душу – готов тебе при малейшем удобном случае перегрызть горло! <…>

Кравков В. П. Великая война без ретуши. Записки корпусного врача. М., 2014