воспоминания

Мининг на Скобелевской площади в Москве. 1917 г.

На митингах слова никто не просил. Его брали сами. Охотно позволяли говорить солдатам-фронтовикам и застрявшему в России французскому офицеру — члену французской социалистической партии, а впоследствии коммунисту Жаку Садулю. Его голубая шинель все время моталась между двумя самыми митинговыми местами Москвы — памятниками Пушкину и Скобелеву.

Когда солдат называл себя фронтовиком, ему сначала учиняли шумный допрос. «С какого фронта? — кричали из толпы.- Какой дивизии? Какого полка? Кто твой полковой командир?»

Если солдат, растерявшись, не успевал ответить, то под крики: «Он с Ходынского фронта! Долой!» — его сволакивали с трибуны и заталкивали поглубже в толпу. Там он смущенно сморкался, вытирал нос полой шинели и с недоумением качал головой.

Паустовский К. Г. Повесть о жизни. В 2 т. М., 2007

Особняк Морозовых на Воздвиженке в Москве. Фото начала 1900-х гг.

Марья Васильевна [Эртель] взяла меня с собой в особняк Морозовой. Это не двухэтажный дом своеобразной архитектуры на Воздвиженке около Арбатской площади, а другой, рядом с ним, — одноэтажный особняк за решеткой ограды. Идем на встречу с Брешко-Брешковской.

Проходим анфиладу роскошных комнат, обставленных старинной мебелью. Много картин, ковры, горки старинного фарфора и хрусталя. Не помню всего, что говорила седенькая старушка. Основная тема была о необходимости воевать до победного конца. Хорошо запомнила слушателей. Тут были живые лица, хорошо известные мне по холстам Репина и Серова. Были Маклаковы, Корзинкины, Боткины, Четвериковы, известные профессора, адвокаты. Я с интересом рассматривала этих людей, потому что хорошо уже тогда понимала, что никогда больше их не увижу, что это навеки уходящая Москва.

Шуб Э. И. Жизнь моя – кинематограф. М., 1972

Дом губернатора в Володгде. Фото конца XIX в.

Переехав из Красноярска в Вологду, я написал пьесу «Тяжкая доля» и послал ее на конкурс Вучины.

Пьеса получила премию и, по просьбе вологодской молодежи, я дал ее для благотворительного спектакля.

Перед спектаклем приезжает в театр полицмейстер и от имени губернатора Мосолова объявляет мне, что я не должен выходить на вызовы.

Я ответил: передайте губернатору, что таких законов о политических ссыльных нет и я буду выходить на вызовы.

Вскоре после этого, Мосолова перевели губернатором в Новгород, а на его место назначили Кормилицына.

Последний вызвал меня к себе и объявил, что из Петербурга пришло распоряжение о переводе меня в Усть-Сысольск.

На мой вопрос: почему меня переводят, мне ответили, что Мосолов сообщил в Петербург, будет в театре мне устроили сочувственную демонстрацию, в виду чего дальнейшее мое пребывание в Вологде он считает опасным.

Это было в 1883 г., а в 1898 г., когда я состоял главным режиссером Александринского театра, ко мне приходит чиновник особых поручений при Мосолове, занимавшем тогда уже пост директора департамента иностранных исповеданий и просит прочесть пьесу его начальника «Вокруг пылающей Москвы»…

Однако комитет забраковал эту пьесу и она шла в Малом театре.

Петроградская газета. – 1917. – 1 апр. (19 март) (№67). С. 11

Революционные матросы линкора «Петропавловск» на Сенатской площади в Гельсингфорсе. 1917 г.

Весна крутом. Ликует природа, ликуют и сердца вчерашних рабов. Сегодня они властелины. Сегодня, собравшись в городском театре, они решают свою судьбу Здесь голос матроса равен голосу вчерашнего его властелина-офицера.

Театр переполнен. Оживление царит во всех уголках. Спорят о многом, только не о партийных группировках. Этот «соблазн» еще не проник в толщу матросских и солдатских масс. Ярко и отчетливо бросается в глаза картина: в сторонке, плотно сомкнувшись, небольшие группы офицеров втихомолку что-то обсуждают; рядом — группа матросов, солдат и рабочих с радостными, задорными лицами доказывают друг другу, кто больше сделал для переворота и кто теперь должен стать у власти. В группу офицеров влезает матрос и сразу же переходит в наступление. Видно, как офицеры, слабо, уклончиво парируя матросу, постепенно отступают, расходятся.

Продолжительный, громкий звонок. Взвивается занавес. Ярко освещенная сцена, убранная красными флагами, привлекает всеобщее внимание. Оркестр играет революционный гимн.

Из глубины сцены несется приятный, звучный и властный голос председателя Совета.

— Товарищи, объявляю третье заседание Гельсингфорсского Совета рабочих, матросских и солдатских депутатов открытым…

Странно, почему же не добавляют: офицерских? Ведь здесь же присутствуют офицеры. Но это не просто выдумка председателя; это факт; революция с первого же дня наложила свою печать на жизнь и нравы: нет больше места для деления на солдат, матросов и офицеров; в Советах есть лишь представители армии, флота и рабочих.

В театре — гробовая тишина. Ее прерывают громкие крики «ура», несмолкаемые аплодисменты. Все встают. Взоры всех обращены в одну сторону. По театру идет мощный человек с поседевшими волосами и радостной улыбкой на лице. Это — любимец матросов, вновь избранный ими командующий Балтийским флотом — адмирал Максимов. Он смущенно раскланивается, но твердой, уверенной походкой приближается к сцене. Его появление на сцене вызывает новый взрыв аплодисментов и криков «ура». Наконец все смолкает. Председатель громко произносит: «Товарищи из президиума, прошу занять места».

Матросы, солдаты и рабочие с просветленными, радостными лицами, чисто одетые, мягкими шагами подходят к большому столу, покрытому красным сукном.

Председатель оглашает число жертв, погибших во время переворота в Гельсингфорее. Все встают и стройно, с проникающей в душу скорбью, поют: «Вы жертвою пали»… Оркестр играет похоронный марш.

В ушах еще долго звучит последний аккорд.

Председатель оглашает ряд телеграмм и сообщений о ходе революции. Опять аплодисменты и радостные крики «ура». Затем оглашается повестка дня. Повестка принята.

Председатель заявляет:

— Слово для приветствия предоставляется командующему Балтийским флотом товарищу Максимову.

Странно: даже не добавляет «адмиралу». Кажется, что этого титула никогда не было.

При сильном электрическом свете Максимов ярко выделяется на сцене. Без блестящих эполет и орденов, озаренный радостной улыбкой, он кажется величественным… Медленно, с явным душевным волнением и появившимися на глазах слезинками, он приветствует представителей народа, матросов, солдат и рабочих, он приносит благодарность за оказанное ему великое доверие, он клянется отдать на служение народу все свои силы и знания. Обращаясь к президиуму, он протягивает руку в сторону матроса-делегата и восклицает:

— С вами, честными, стойкими и бесстрашными борцами, всегда я готов умереть за счастье народа!

Буря аплодисментов и новые крики «ура».

Максимов, весь преобразившийся, зараженный общим воодушевлением, дает волю всему тому, что у него накопилось в груди за эти первые дни революции. Без лести, но и без страха, он все это произносит. На его лице нет хитрости, нет подхалимства. Но он не учел другого: его искренность, его откровенность не понравились многим присутствовавшим здесь офицерам. В них еще крепко жил волк, облеченный в овечью шкуру. Этого они ему не простили. Не простили не только при Временном правительстве, но даже и при Советской власти…

Заседание продолжается. Обсуждается резолюция. Бурные дебаты и споры по различным вопросам и предложениям отчетливо делят делегатов на две группы: одна во главе с командиром броненосца «Андрей Первозванный» Ладыженским, численно слабая, но интеллектуально более сильная, вносит ловко составленные хитроумные поправки — это группа офицеров и примыкающих к ним; другая, многочисленная, внутренне спаянная, исходящая из разных запросов, но преследующая одни и те же цели, — это матросы, солдаты и рабочие. Деление это обрисовалось еще более отчетливо, когда стали голосовать вопрос о доверии и поддержке нового правительства. Вторая группа целиком стояла за недоверие правительству, предъявляя в то же время ряд практических [53] требований и намечая мероприятия, которые должно выполнить правительство.

Резолюции со всевозможными поправками и дополнениями наконец приняты. Заседание закрывается. Поют «Марсельезу».

Дыбенко П. Е. Из недр царского флота к Великому Октябрю. М., 1958

Город Брянск. Московская улица и Арсенал. Фото с открытки рубежа кон. XIX — нач.XX вв. Источник: группа ВК «Брянск глазами разных поколений»

16 марта  *  1917 года был создан первый Совет рабочих депутатов Брянского Арсенала.

Начальник потребовал список его членов. Было решено «Сообщить начальнику Арсенала, что членами Совета рабочих депутатов Брянского Арсенала состоят следующие лица: А. Лапин (кузнечная мастерская), А. Иванов (сборная мастерская), А. Карпешин (слесарно-механическая мастерская). Т. Нудельман (слесарно-механическая мастерская), З. Столбов (столярная мастерская), И. Алимов (литейная мастерская), В. Костин (механическая мастерская), Г. Артемов (фурштадт), А. И. Амосов (строительный отдел)».

Совет решил ввести 8-часовой рабочий день и поручил А. Карпешину организовать расценочную комиссию для увеличения заработной платы. Протокол подписали А. Лапин и А. Молостов.

Бакаев В. Г.Октябрь в моей судьбе // Брянский рабочий.1977. 23 окт.

Братья Наум Габо и Алексей Певзнер в Норвегии. Фото 1916 г. Tate Gallery Archive

…Глядел на свой чемодан, на неуклюжий сверток, завернутый в простыню моих моделей, эскизов, рисунков и на картины брата, запакованные ладно в ремни рядом с моим багажом… Моя скульптура, куда ее везу? (Я знал, что моя скульптура возбуждает в тех, кто видит ее впервые сопротивление и часто – отвращение, я знал это по опыту, когда я показал их моим друзьям в моей мастерской. Я дружил там со многими художниками (не помню ни одного скульптора), и все они по дружбе, не желая меня обижать, просили меня только объяснить, что моя скульптура обозначает. Думаю ли я, что это действительно скульптура? Я объяснил, сколько мог… Что же это будет там, на родине, поймут ли, примут ли?).

Габо Н. К портретам. С. 13. Tate Gallery Archive.