Брянск

В июне Временное правительство объявило о новом наступлении на фронте. Офицеры все предпринимали, чтобы уговорить солдат идти в маршевые роты для отправки на фронт. Однако мы со свистом и улюлюканием встречали их речи и криками «долой» сгоняли с трибун.

Октябрь на Брянщине: Сборник документов и воспоминаний. Брянск, 1957

Игнат Фокин. Фото конца 1910х гг.

Помню, как-то в конце мая нашу роту привели на занятия в густой кустарник возле соснового уголка (так назывался один из лесных массивов в районе ст. Брянск-II). В этот день на занятиях присутствовал наш командир роты подпоручик Загорский. Это был отзывчивый командир. Он частенько вел с нами «недозволенные разговоры», рассказывал нам о революционных событиях, о том, какие партии за что борются. И на это раз завел он нас в чащу кустарника и объявил, что будут «словесные занятия». Тут среди нас появился человек в черном штатском костюме, в очках, с большой шевелюрой.

— Товарищи, солдаты, — обратился к нам ротный, — перед вами сегодня выступит представитель брянских рабочих.

Мы все насторожились. А незнакомец встал и начал нам рассказывать о большевистской партии, ее программе, о Ленине, его Апрельских тезисах.

Слушали солдаты представителя рабочих с большим вниманием. А когда он ушел, мы спросили у своего ротного, кто это был. Тот ответил, что руководитель брянских большевиков Игнат Фокин.

Октябрь на Брянщине: Сборник документов и воспоминаний. Брянск, 1957

Русская деревня. 1910-е гг.

На путях наглядного обучения.

Командированный екатринославским губернским исполнительным комитетом по деревням в качестве делегата от совета солдатских депутатов подпоручик Дыбенко в своем отчете о поездке отмечают «характерную», по его словам, особенность крестьянских митингов:

«Пока дело касается вопросов общего характера, крестьяне сдержанны, спокойны, внимательно слуша[ю]т, но, как только оратор коснется вопроса местного, спокойствие и выдержка моментально исчезают, начинаются возбужденные возгласы, выкрики, переходящие затем в сплошной гам и гул, остановить которые бывает трудно». <…>

Деревня понимала несправедливость, видела ее, больно чувствовала. И теперь деревенское раздражение падает не только на «ценовников», которые проводили корыстную политику, но и на земских служащих, которые исполняли решенное земскими собраниями и предписанное земскими управами. Как это ни тяжело, но надо признать, что между крестьянством и очень значительной частью земского третьего элемента сейчас стоит стена. Пусть не очень высокая и прочная. Пусть сложена она по преимуществу из недоразумений. Но стена из недоразумений – все-таки стена.

И она отделяет от крестьян не только земских служащих, но и значительную часть всякой вообще близкой к крестьянам осевшей в деревнях интеллигенции. Тот же делегат Екатеринославского совета солдатских депутатов подпоручик Дыбенко так передает свои разговоры в сельской интеллигенцией. Она убедительно просила «почаще присылать» пропагандистов из Екатеринослава.

«Я удивился, — пишет г. Дыбенко, — Говорил им: «Господа, ведь вы же здесь постоянно живете. Это ваше дело просвещать сограждан. Организуйте чтения, лекции. Раньше вам не разрешали этого, теперь вы свободны». — «Совершенно верно, — отвечали, — но крестьяне нам не доверяют. Вам, приезжему из губернии, они верят, а нам нет»… <…>

В ином положении более героическая часть сельской интеллигенции, которая не «ладила», за это страдала и все-таки сумела иметь оседлость в деревне. Беру для пояснения сведения из с. Свищевки Чембарского уезда. Среди местной интеллигенции есть человек, прошлое которого характеризуется так: «по политическим делам преследовался, дети все были арестованы, некоторые сосланы, сын умер в ссылке». Это деятель, прошедший суровую школу, наученный жизнью считаться с реальными обстоятельствами, в первое время переворота сплотил крестьян, стал во главе волости, организовал охрану, убедил не допускать эксцессов, сообразоваться с распоряжениями уездного исполнительного комитета… И все было спокойно. Но спокойствие оказалось не на вполне прочном фундаменте. В деревню нахлынули олухи и сведения, что в разных местах люди устраиваются, — работу свою уменьшают, «жалованье» увеличивают, что-то делать на-шаран. «А нам что?» — «Нам ничего.» — «Нам какие льготы?» — «Никаких». Поднимается подозрение, что виноват старый, испытанный и много пострадавший деятель, — дает плохие советы, тайно держит барскую руку, изменяет крестьянскому делу. Старого деятеля назвали «буржуем», «приверженцем прежнего режима», сместили. Выдвинулись новые люди, — частью приезжие, частью местные. Среди них оказались два человека, которые уже давно «признаны по судебно-медицинском исследовании психически расстроенными». На месте смещенного старого деятеля явился новый избранник. Но за короткое время от такого натворил, что его также поспешили сместить… И среди крестьян возникает тенденция вообще отстранять от себя интеллигенцию; они перестают оповещать ее о собраниях, самые собрания назначаются в такие дни и часы, когда «медицинский персонал больницы занят амбулаторным приемом, почтовые чиновники на службе, у земского агента – обязательный прием клиентов»… <…>

Русские ведомости. – 1917. – 20 (7) май. №102. С. 3-4

Аптека В. Мацкевича в Бежице. Фотография Карла Фишера, 1895 г.

Взамен земского комитета.

Совещание врачей лазаретов при ст. «Брянск» Полесск[их] ж[елезных] дор[ог] и в Бежице при Брянском заводе постановило признать необходимым взамен бывшего брянского комитета Всероссийского Союза образовать врачебный совет в составе: по одному выборному врачу от каждого лазарета в Брянске, двух от бежицкого госпиталя, двух от земства и одного от аптеки.

Из лиц, которые войдут в совет врачей, решено избрать президиум, на обязанности которого должны лежать исполнительные функции и сношения по всем вопросам, вытекающим из деятельности Союза.

Денежные средства будут храниться при брянской земской управе, причем один из представителей земства является казначеем Союза.

Местной земской управе предложено делегировать в совет врачей двух представителей от земства.

В. В.

 Голос народа. – 1917. – 15 (2) май. №8. С. 4.