Групповой портрет крестьян д. Лагиревка. Фото Н. Могилянского 1904 г.

<…> Комитет [Общественной безопасности] выпускает воззвание к населению поселка и его окрестностям с призывом к организации и работе на благо дорогой освобожденной от деспотизма родине и посылает по селам агитаторов для организации сельских и волостных комитетов Общественной безопасности; устраивает библиотеку-читальню при высшем начальном училище, выписывая на современные темы литературу и массу газет всех направлений; выносит пригласить лектора для более широкого ознакомления населения Комарицкого района с текущими событиями и наболевшими вопросами современности; не остались забытыми и чисто хозяйственные вопросы: — так, Комитет организует пожарное дело и обращает серьезное внимание на дело продовольствия.

Но, занявшись внутренним устройством, комитет хорошо помнит, что только тогда будут плодотворны его труди и только тогда будет укреплена на Руси свобода, когда будет низвержен еще более жестокий враг, стоящий там, на границе дорогой родины, и посягающий на свободу народов, а потому не оставаясь равнодушными и к этим великим событиям, организует подписку через Радогощское ссудо-сберегательное Т[оврищест]во на заем свободы, первый день подписки дал 38, 500 руб.

Так поступают те, кто горячо любит, не платонической любовью любит родину и от души желает блага и процветания ей.

А. С. Лариков

Голос народа. – 1917. – 6 май (23 апр.) №1. С. 3.

Михайловский театр. Фото 1913 г.

Е. П. Карпов с утра до ночи занят работой в разных комиссиях.

То он заседает в организационной комиссии Александринского театра, то в репертуарном совете, то в совещании о военнообязанных артистах.

Кроме того, он председательствует на общих собраниях труппы Александринского театра и является делегатом от Государственных театров в Совете рабочих и солдатских депутатов.

Все это вместе отнимает у Е. П. так много времени, что он не может даже присутствовать на первом представлении своей пьесы «Зарево» в Михайловском театре.

Петроградская газета. – 1917. – 6 май (23 апр.). №93. С. 7

Александр Иванович Гучков

С трудом мы добились приема у Гучкова. Тот, посмотрев требование рабочих, которое передал ему адъютант, сквозь зубы процедил:

— Теперь все, даже рабочие, другого слова не знают, как только «требую», «требуем» — и это даже у военного министра.

Но сила тогда находилась в руках восставшего народа, и Гучков вынужден был выполнить наше требование.

Октябрь на Брянщине: Сборник документов и воспоминаний. Брянск, 1957

Великий князь Михаил Александрович в гатчинском Зверинце на лошади. 1899 г.

В 10 ч. я поехал верхом, сел у Фермы и поехал через Егерскую [слободу], через Салези на Педдино, оттуда мимо Черного озера и возвратился к Ферме через Ремиз, — ездил на Витязе. После завтрака к нам пришла Н.Д.Лярская, а после ее ухода Н<аташа> и я поехали в дворцовый парк, где прошлись вдоль озера, зашли в Венерин павильон, где чинили разбитые солдатами стекла. Сели в авгом<обиль> у ворот Сильвия. После чая я играл на гитаре, потом делал гимнастику. К обеду надел смокинг. Вечером к нам приехала О.Н.Крестьянова, — Н.Н.[Крестьянов] в Петрограде уже несколько дней, куда они вскоре переедут. Погода была солнечная, ветер холодный, 6°.

Великий князь Михаил Александрович. Дневник и переписка Великого князя Михаила Александровича. 1915-1918. М., 2012. С. 411-412

Александринский театр. Фото 1913 г.

Е. П. Карпов: Окончательное решение вопроса о военнообязанных артистах зависит от согласительной комиссии, которая вынесет свою резолюцию. Я думаю, что у артистов есть еще шансы не быть взятыми.

Корр.: Смогут ли Государственные театры продолжать спектакли, если призовут всех военнообязанных артистов?

Е. П. Карпов: Ни в коем случае. В труппе Александринского театра числится 32 военнообязанных артистов. Если всех возьмут на фронт, то останется всего 15 мужчин.

Корр.: Но был проект замены призванных артистов Государственных театров артистами частных театров?

Е. П. Карпов: А в частных театрах кто будет играть? Если возьмут, то возьму всех артистов и тогда все театры неминуемо должны закрыться. <…>

Петроградская газета. – 1917. – 4 май (21 апр.). №91. С. 5

Митинг у особняка Кшесинской. 1917 г.

Во второй половине апреля мы прибыли в Петроград. Сразу же бросилось в глаза необычное оживление. На главных улицах города то и дело возникали демонстрации и митинги рабочих, солдат, матросов.

Нас прежде всего потянуло туда, где помещался в то время ЦК большевиков. И вот мы во дворце Кшесинской. Здесь нас приняла Елена Дмитриевна Стасова.

В это время в комнату вошел Ленин. Тов. Стасова сказала ему:

— Владимир Ильич, эти молодые товарищи — рабочие, приехали из Бежицы, с большого завода.

Мы много слышали о Ленине, но все же растерялись от неожиданной встречи. Но растерянность быстро прошла. Владимир Ильич подошел к нам, запросто взял нас за руки и стал забрасывать вопросами: какое настроение у рабочих, много ли большевиков на заводе, что думают рабочие о войне, что делают меньшевики и много ли их?

Сев на край стола, Владимир Ильич внимательно слушал наши ответы. Первым заговорил Шоханов:

— Товарищ Ленин, большевиков пока на заводе мало. Еще не все вернулись из ссылки и с фронта, а тех, которые есть, в том числе и нас, меньшевики называют молокососами. Ведь меньшевики у нас почти все бородачи…

Здесь Ленин залился таким заразительным смехом, что на душе у нас стало как-то особенно светло и радостно. Мы тоже весело посмеялись над нашими меньшевиками. Между тем Владимир Ильич несколько раз повторил слово «молокососы», а затем, обращаясь к Е. Д. Стасовой, сказал:

— Видите, «молокососы»! Наверное, меньшевики и впрямь думают, что только бородачи могут делать революцию.

Шоханов продолжал рассказывать о митинге, состоявшемся на заводе и показал Владимиру Ильичу мандат и требование рабочих к военному министру Гучкову.

— Вот тебе и «молокососы», — уже серьезно проговорил Ленин. — Правильно, обязательно идите к этому министру и добивайтесь возврата рабочих-солдат. Но хорошо бы с оружием, оно нам очень пригодится. Надо, чтобы все рабочие учились владеть оружием.

Потом сказал Стасовой:

— С ними надо бы послать сильного товарища. — И опять, обращаясь к нам:

— Идите к Гучкову и обязательно сообщите нам о результатах.

Октябрь на Брянщине: Сборник документов и воспоминаний. Брянск, 1957

Птичник в парке «Зверинец». Открытка конца XIX — нач. XX в.

В 10 ½  я поехал к Ферме, там сел верхом и сделал прогулку по Зверинцу, — все последние дни я ездил на Витязе. В 12 ч. приехал из Петрограда Георгий. Он собирался сегодня ехать в Финляндию, но отложил отъезд на некоторое время. Днем читал, потом писал. После чая Наташа и я поехали в Зверинец и там сделали большую прогулку пешком. До обеда делал гимнастику. Погода была пасмурная, солнце редко выглядывало, сильный холодный ветер, 3°.

Великий князь Михаил Александрович. Дневник и переписка Великого князя Михаила Александровича. 1915-1918. М., 2012. С. 411

Заседание солдатской секции Петроградского совета рабочих и солдатских депутатов. 1917 г.

Когда видишь что-нибудь, то хочется не только полно увидеть явление, но, так сказать, и полно заключить его в мысли свои, т.е. сделать все выводы о нем, какие предлагаются зрелищем. Поэтому очень извиняюсь перед читателем, я еще задержу его внимание несколькими словами о Совете Рабочих и Солдатских Депутатов.

— Откуда же эти ораторы, — и думал я, и спрашивал в Таврическом дворце, и рассуждал об этом с другими. Нота-бене. Сравнение с первою французскою революцией, прототипом всех прочих за XIX — XX века, неодолимо, я думаю, в каждом: и вот один момент, когда на кафедру поднялся совершенно молоденький, 22 — 26 лет, солдат, чуть ли даже не в шинели серой (сейчас не помню формы, потому что был прикован громовым голосом), маленького роста, и прогремел свои пять-шесть минут, наполняя зал своею властью, своим приказыванием (тон речи).

У меня при всем стыде сравнения мелькнула мысль о Наполеоне: черт возьми, и тот был солдатом, черт знает, что из него выйдет — может, сопьется, а может… Словом, мысль о политическом таланте, и таланте править, властвовать, приказывать, рассчитывать по пальцам механику правления и уже на основании расчета, ни минуты не колебаться в распоряжении — мелькнула у меня впервые в заседании Совета Рабочих и Солдатских Депутатов.

— Кто же они? Кто они?

— Да очень просто, — сказали мне тоже видавшие, и уже много раз видавшие эти заседания. — Что такое теперешний солдат? Во-первых, тут есть и офицер, ведь теперь офицеры одевают тоже солдатские шинели (защитный цвет, что ли)… А во-вторых, и сами солдаты при всеобщей воинской повинности с одной стороны, при всеобщих обучениях в школах вовсе не меленького уровня, городских и прочее, маленьких технических и т. п., этот солдат вовсе не представляет собою мужика, взятого от сохи, а он представляет собою нижний ярус интеллигенции, который при личной даровитости и при любви к чтению может подняться и очень высоко. Я не говорю, конечно, о всех, я говорю, пожалуй, о немногих, но они все-таки есть, и перерабатывающее и сдерживающее их действие на прочую массу — несомненно. Примем во внимание следующее показание истории: Сократ и Ксенофонт ведь тоже университета не кончали, да даже и Цезарь не учился латинскому языку по грамматике, а были «практиками», житейскими людьми, так сказать, скромного домашнего образования. При отвратительно удлиненных программах и курсах наших школ, школ собственно исключительно XIX века мы как-то потеряли представление, потеряли осязание, какими неучами перед нами были и Лютер, и Колумб, и Цезарь, и многие мореплаватели всемирной историчности. Они всю ее сотворили, великолепную, красочную, полную дивных звуков и замираний сердца, и между тем все «не кончили курса». Я 25 лет в печати указываю на эту сторону чрезмерно удлиненных программ, что они незримо для педагогов убивают энергию в мальчике и юноше, убивают инициативу, убивают свое «я», напичкивая и начиняя только тусклою интеллигентностью, как арсеналом сведений и оружия, которым к концу длинной школы мертвец не умеет владеть, и оно, это оружие, выпадает у него из рук. Он на 13-й год учения уже умеет только повторять, компилировать, подражать. Короткие школы!., и вы сохраните гений — самое драгоценное в нации, самое нужное истории. Так я говорил и взывал, молил. Никто не услышал: ибо тайные советники, заседавшие в министерстве, сами прошли очень длинную школу и уже омертвились, отрупились. Теперь, когда революция положила их на другой бок, и начали «дела делать» вот именно недоучившиеся, авось мое слово вспомнится, да и мой голос будет наконец услышан.

Итак, старого мужика от сохи нет или его осталось не так уж много — лихача-кудрявича из Кольцова нет; ну, и каторжных из Мертвого Дома Достоевского — нет же. Словом, народа старого, былинного, от Святогора-богатыря и Ильи Муромца идущего, очень мало, и, главное, он совершенно перемешался и совершенно неотделим от того же крестьянина и рабочего, уже читающего, размышляющего, мучащегося разными вопросами и решающего умом и совестью разные проблемы, отнюдь не в шуточном смысле и особенно не в шуточном тоне. Ведь кто-то неграмотный сложил и «Стих о Голубиной книге», этот дивный стих, хватающий за сердце и дерущий волосы из головы (от страха и восторга):

Расскажи мне, откуда белый свет зачинается?
От чего зачалися зори ясные?
От чего зачался млад светел месяц?
От чего зачинались звезды частые?
От чего зачинался дробен дождичек?
— Я скажу вам, братцы, не по грамоте.
Не по грамоте, все по памяти:
Зачинался у нас белый свет
От Самого Христа Царя Небесного,
Солнце красное — от лица Божья,
Зори ясные — от риз Божиих,
Млад светел месяц — от грудей Божиих,
Ночи темные — от дум Божиих,
Дробен дождичек — от слез Его…
Буен ветер — от воздахов.

Так и сказано безграмотным «от воздахов». Говорить не умеет, а петь умеет. Никакой буквы Ъ, а глубина как у Канта, Платона, Аристотеля… Да что — выше: ибо там все логика и по Гегелю, скучища невыразимая, а тут молитва, вера и любовь. Но не воображайте, пожалуйста не воображайте, что так говорить и думать умели только в XI веке, при Ярославе Мудром: ведь не сумели так спеть песню первые колонисты Соединенных Штатов; а если русские так затягивали при Ярославе Мудром, то уверяю вас, уверяю и тысячу раз уверяю, что если не корежить и не уродовать народа в излишне длинных школах, а дать ему цвести своим цветом, своей нечесаной головой и даже с некоторыми насекомыми, то он и в двадцатом веке, поваландавшись около разного социализма единственно около заработанной, платы, запоет то же и в республике, и уже запоет свободно, без надзирания исправника, про глубины мировые, про глубины человеческие, про глубины сердечные, и про всю русскую правду-матушку. И вот тут Карл Маркс осядет «на зад». Не боюсь я Карла Маркса, не боюсь я социализма — с русским народом бояться нечего. Русский народ и при безграмотности или малой грамотности есть уже культура, ибо культура — не в книжках, а в башке. Культура — в совести, душе, правде и Боге. Ну, а с этим всем русский народ, пожалуй, на минутку и расстанется — мало ли бывают бури и уторопленность, когда и мать родную не помнишь, но придет темная ноченька, и задумается лохматая голова: откуда же падают слёзаньки Божии, и откуда тоска в мире, ну, и все прочие погибели.

А задумавшись — потом и книжки напишет, и песенку споет: Ну а потом — все это в библиотеки. Но не в них соль и суть. Суть в душе, в сердце народном. И вот почему нам революции — в смысле духовном и идеальных ценностей — совершенно нечего бояться. Это в марте с перепугу многие растерялись. В апреле можно успокоиться.

Ну и еще налетит шквал. Еще встряхнет — ничего. Ничего и ничего. В марте (не скрою) я сам был болен. Аки в гробу. Да еще лицом книзу: не хочу смотреть и видеть. Где же Русь, которую я любил. Тут все марксисты. Только из гроба щелочка, и стал я в щелочку поглядывать: какие такие люди, и какой у них шаг, и какие лица. По всему надо измерять человека, везде видеть рост его, в вершок или сажень. И увидел я: люди хорошие, бравые; лица смелые, открытые, не затаенные, не подлые. Стало сердце отлегать: как будто не очень скверно, как будто даже хорошо. Вылезаю из гроба, смотрю: все же живая Русь. Только будто помолодела и приосанилась. И подумал я: сплетется этот марксизм с старыми песенками, со старыми сказочками. Сплетется он с «Голубиной (глубиной) книгой», — ну и еще поглядим, что и как выживет и кто кого переживет.

Меньше тревоги, не надо тревоги. Наша башка да рабочие руки — порукой за историю и ее бесконечность в будущем. Ничего не остановится. Будем спорить. «Ах, христианство пропало, — потому что марксизм; и церковь погибнет, потому что где же казенная субсидия». Вот уж воистину дошли до окаянства созерцания.

Новое время. – 1917. – 3 май (20 апр.). №14756. С. 5