Голубой день; рано утром уж залетали над Подгайцами немецкие хищники. Глубоко запали на сердце мое грустные мотивы чехословацкой песни; как живыми представляются мне и теперь одухотворенные, сосредоточенно-вдумчивые, повитые печалью лица этих воинов.

Все суетятся и мечутся; летят телеграммы одна за другой по подготовке предстоящих боев, а в то же время и по санитарной части — относительно предназначенных целых тысячей всяких съездов то в Москве, то в Киеве, то в Петрограде и др. городах — и венерологов, и хирургов, и психиатров и проч. специалистов, куда приглашаются сии последние пожаловать с фронта! Это мне представляется какой-то грандиозной картиной «танца дураков»… Я внешне невозмутимо спокоен, и в движениях своих не обнаруживаю ни малейшей импульсивности, ухищряясь найти себе определенное время и для дела, и для чтения газет, и для сна, и для отдыха.

Тяжелейшая теперь задача для благородных вождей революции — регулировать ее и утверждать дисциплину в свободе. Скорее бы удалось составить

Учредительное собрание, ч[то] б[ы] водворить на Руси определенную государственность, вырвавши ее из теперешней бури, в к[ото] рой она мечется без руля. В настоящей же продолжающейся атмосфере поверженных во прах почти всех элементарных норм государствен[ного] порядка и основных законов общественно-правовой логики, в атмосфере безудержного насилия и самоуправства при полном отсутствии гарантий неприкосновенности личности, жизни, жилища, имущества, при универсально культивируемом непротивлении злу разбойной реализации лозунгов свободы, творимому беззастенчивыми, подлыми демагогами большевизма — если такие условия протянутся на долгое время и впредь, наша народная масса, боюсь я, как бы не перевоспиталась окончательно в полном отрицании над собой всякой высшей власти и самоосвобождении себя от всяких норм закона и права — вообще совсем не испоганилась бы и не развратилась, безвозвратно потерявши бога совести и здравого смысла. <…>

Кравков В. П. Великая война без ретуши. Записки корпусного врача. М., 2014

Положение в Брасове.

Губ[ернский] комиссар обратился к Совету раб[очих] и солд[атских] деп[утатов] с просьбой немедленно командировать в район Брасовского имения для выяснения положения и успокоения населения двух представителей.

 Голос народа. – 1917. – 14 (1) июн. (№31).

Привлечение к ответственности представителей старой власти.

Состоялось постановление чрезвычайно следственной комиссии о привлечении к уголовной ответственности следующих лиц, находящихся в заключении в Петропавловской крепости: бывшего председателя совета министров Б. В. Штюрмера, бывших министров внутренних дел Н. А. Маклакова и А. А. Макарова, бывшего военного министра М. А. Беляева, бывшего министра юстиции И. Г. Щегловитова и А. А. Добровольсвого, бывшего министра внутренних дел А. Д. Протопопова и товарищей министра Курлова и Белецкого,  а также генералов Герасимова, Хабалова, Комисарова, Воейкова и Ренненкампфа, Климовича, Спиридовича и сенатора Трусевича.

Чрезвычайная следственная комиссия нашла в настоящий момент достаточно поводов для возбуждения предварительного следствия против бывшего председателя союза русского народа доктора Дубровина, А. А. Вырубовой и кн. Андроникова. Дубровин и Вырубова обратились с ходатайством к министру юстиции о переводе их в больницу, вследствие болезни. В виду этого министр юстиции предложил коменданту Петропавловской крепости установить, в какие лазареты и больницы могут быть помещены эти лица при условии нахождения их там под стражей.

Русские ведомости. – 1917. – 13 июн. (31 май). (№121).

Утром читал. Днем Наташа, Татьяна П<авловна> [Шлейфер], ее дети, Тата, Беби, Софи Л<ярская>, три гувернантки и я поехали в двух автомобилях за Чайный домик и, не доезжая версты до Черного озера, остановились и расположились для чаепития налево от дороги, развели костер и кипятили воду. Наташа в тени, сидя на пледе, усиленно читала целую кучу газет. На обратном пути мы остановились у речки и чинили дорогу и в 6 ч. были дома. До обеда я играл с Доменичи. Вечером читали. Татьяна П<авловна> уехала в 7 ч. в Петроград на дежурство в лазарет. Погода была чудная, 15°.

Тино (греческий король) отрекся от престола в пользу сына Александра.

Великий князь Михаил Александрович. Дневник и переписка Великого князя Михаила Александровича. 1915-1918. М., 2012. С. 424-425

В дороге.

(С натуры).

I. В вагоне.

В небе полыхают далекие зарницы. Грома не слышно. Под пасмурным небом притихла земля.

В окна вагона видны проходящие вереницы темных деревьев. Нередко среди зелени — огни ночных костров.

Кто эти люди у костров в степи?

Темно. Ни зги не видно. Частые остановки на разъездах кажутся бездельными.

Создается какое-то напряженное настроение. Ждешь грозы.

Три грозовых года создали это напряженное ожидание.

Молчит притихшая земля. Пасмурное небо нависло над Россией. Ужели разразятся над нею еще более страшные грозы?

 

II. Машинисты.

Лежу на верхней полке. Не спится. В соседнем купе разговор.

Говорят о том, что кому -о очень хорошо жить, что многим людям и даже всем хорошо живется, кроме машинистов.

Работа машинистов требует наибольшего напряжения. Что-нибудь застучит не так, как всегда — машинист тревожно прислушивается, следит напряженно за машиной.

Правда, у машинистов есть отдых, но не в воскресенье и в праздники, как у других. Для машинистов нет праздников.

За опоздание поезда машиниста подвергают штрафу.

По всему машинисты какие то изгои, люди, обреченные на исключительно тяжелый труд.

Правда ли это?

Вагон укачивает.

В сонную голову приходит мысль о машинистах государственного поезда — России.

Трудно представить себе людей, работающих с большим напряжением.

Ничтожные перебои машины заставляют их беспокойно напрягать все свое умение, все свои силы.

У них нет ни одного дня для отдыха. За опоздание поезда им грозит тяжелый штраф.

Поистине государственные «машинисты» — люди обреченные. Стыдно за тех, кто мешает их героической работе.

Незаметно засыпаешь.

 

III. Утро.

Чудесное утро, освеженное ненастною ночью. Исчезло тяжелое напряжение. Полною грудью вздохнула земля. Такое утро должно наступить для России. Мутная Десна нежится в зеленых берегах, под лучами весеннего солнца.

Кружится, извивается по лугам, среди лесных опушек неторопливая, спокойная Десна.

Убогий пароходик прерывается; свистит и отчаливает.

Пассажиры собираются на передней палубе и завязывается случайно неслучайный разговор .

 

IV. Генерал.

Отставной генерал замечает у меня брошюрку: «Земля – народу». И неожиданно обращается во мне:

— «А меня будут считать «народом»?

— Будут, если вы сами захотите работать на земле.

— А если я буду следить, распоряжаться?

— Нет.

Генерал очевидно заранее знал, как я ему отвечу. Но он все-таки спросил меня об этом с каким-то раздражением, со злобой.

Его возмущает происшедший переворот. Он весь в прошлом.

Между маленькой компанией завязывается спор.

Генерал спорит сбивчиво, упрямо, злобно.

Восстает против пользы просвещения, отрицает ценность научного знания.

То хвалит мужика за его трудолюбие и практически опыт, как бы в пику агроному, то поносит его за пьянство, лень и тупость. Он по-видимому потерял всякое душевное и умственное равнвесие.

Духом крепостничества веет от его грубого, раздраженного тона.

Чиновник неведомого ведомства, прикрываясь идеями защитного цвета, то подпевает генералу, то (в отсутствие последняя) говорит о своем желании видеть Россию перестроенной заново.

Но во всем проглядывает его тщательно скрываемая горечь по нарушенному порядку дореволюционной жизни.

Нападки генерала на науку в споре с агрономом выводят из терпения женщину в коричневом платье.

— На что день — два потребуется, наука в один час сделает,—горячо вмешивается она в спор и, смущенная своим выступлением, отходит.

Истина становится очевидной для всех,  кроме уязвленного жизнью генерала.

Трое солдат одобрительно поглядывают на горячащегося агронома.

— «Наш долг дать деревне, мужику необходимые знания»…

Эти знания поистине нужны. Достаточно взглянуть на лица двух следящих за спором мужичков.

Генерал упрямится и делает резкий выпад по адресу евреев.

Спор прекращается.

 

V. Обывательницы.

С продовольствием в Трубчевске дело обстоит плохо. Подвоз хлеба очень слабый. Остальные продукты дороги. А кто виноват?

Между обывательницами разговор.

— Теперь всем жить можно, кроме нас.

— И верно, ведь вот хлеб-то провезли на Почеп, а как к нам его привезти? К мужику не подступишься…

— Рабочее и мужики теперь на все цены набивают. На станках-то со сверхурочными по пятьсот слишком в месяц сколачивают.

— И у мужиков денег уйма. Недаром франтят теперь…

— Все и дорого от мужика.

Тут вмешивается третья.

—  «Что вы, что вы — дороговизна вся от спекуляции. Известно, кто дороговизну сделал. А теперь на деньги то ничего не купишь»!

В городках завидуют деревне. И верно, больше всего тому, что в деревне есть хлеб, есть некоторая уверенность в завтрашнем дне, а не деньгам.

 

VI. Духовенство.

Батюшки напуганы. На пароходе их четыре.

Старик с белой бородой говорит о каком-то отце Григории, который оставил свой насиженный приход, «боясь святотатства».

Другой священник, помоложе, рассказывает о неурядицах в каком-то комитете. Рассказывает без опасения за судьбу комитета, за судьбу России. Дай Бог, чтобы я ошибся, но мне показалось, что его даже радуют междоусобные споры.

Слова и новые понятия у него странным образом смешиваются.

Анархия и республика для него синонимы.

Батюшки встревожены, напуганы.

Напуганность роднит их с генералом.

 

VII

Выше вздымается песчаный обрыв правого берега. Видим Трубчевск.

На самую гору взобрался притихший городок. Темная зелень сада все еще скрывает от нас городские дома. Только древняя белая церковь подступила к самому обрыву.

В версте от пристани в третий раз рвется цепь штурвального колеса.

Пароход теряет способность управляться рулем.

Но Десна так спокойна, медлительна, что пароходу без труда удается прибиться к берегу. Цепь чем-то надвязывают. Плывем минут пять. Пароход тыкается носом в песчаный берег.

 

Трубчевск.

Калика-перехожий.

 

31 мая  *  1917 г.

Голос народа. – 1917. – 20 (7) июн. (№36).

Орловско-Карачевское общество правильной охоты.

В четверг в общественном собрании состоялось учредительное собрание «Орловско-карачевского общества правильной охоты».

Рассмотрен и утвержден устав общества. В правление избраны: председателем подполковник Л. А. Афросимов, тов[арищем] председ[ателя] И. Я. Власов, членами правления: П. В. Цитович, Н. И. Столяров, г. Александров и Прджпельский; секретарем г. Енько-Доровский, казначеем К. Э. Гермут.

Собранием между прочим решено принимать в члены-любители (без права голоса) учащихся не моложе 17 лет.

Голос народа. – 1917. – 18 (3) июн. (№33).

<…> Сегодня приезжает сюда главнокоманд[ующ]ий фронта Гутор для совещания с командирами корпусов о предстоящей операции. Мой «комкор» страшно нервничает  подбадривает себя неумеренным насасыванием водки. Не жду добра от наших затей…

Временами бываю оптимистом, и кажется мне, что наша революция идет чуть ли не идеально по сравнительной малости в такой момент войны и относительной бескровности еще происходящих на Святой Руси безобразий — «эксцессов». Вот уже и 4-й месяц нашей наисвободнейшей республики! Не утрясется ли, думается, все по-хорошему; видится как будто и здравый коллективный смысл русского человека, к[ото]рый выведет его на путь спасения и неприменение карательных кровавых расправ по отношению к бунтующим, воспитываем их незаметно к тому, ч[то] б[ы] и они не лили крови при своих бесч1нствах в отношении противной им стороны. «Взявший бо меч — от меча и погибает!»

За страшным недостатком в помещениях для врачебных учреждений занятие их на комфортабельных началах штабами корпусов, особенно под квартиры «комкор» и «наштакор» (норовят еще по женатому положению!) действует провоцирующим образом на солдат, равно как и обжорство офицеров штаба.

По случаю приезда главноком[андующ]его вечером был составлен в легкой степени митинг солдатский, на к[ото]ром вел речь Гутор; вышла она очень и очень слабой — говорил тихо и неубедительно, распространяясь преимущественно по части поучения, как не следует увлекаться ораторами-краснобаями, могущими только сбивать с толку непросвещенные умы; одним словом — обращение к солдатам вышло бесцветное, не по-наполеоновски; г как бы было уместно теперь разжечь дух воинов ввиду готовящейся атаки, сказать бы хоть, напр[имер], с пафосом: «Ребята, впереди у вас — земля и воля, а сзади — позор и ничего!» и проч. в этом роде, в коротких и крылатых выражениях… После митинга — «Марсельеза»; очень нравится мне ее музыка, но противно однобокое и тривиальное содержание вложенных в нее русских слов — «вставай, поднимайся, рабочий народ», и т.д. — и рабочий-то. очевидно, понимаемый лишь стоящий у станков, а представители науки, искусства и всяких интеллигентных либеральных профессий?! <…>

Кравков В. П. Великая война без ретуши. Записки корпусного врача. М., 2014

Люди на юге были настроены решительнее, чем на севере, – вследствие различия в темпераменте, а также из-за того, что на юг большевики послали много агитаторов. В Екатеринославе, Харькове и по всему южному побережью можно было видеть шныряющих туда-сюда молодых людей самого наглого вида. Чаще всего они встречались у военных лагерей и произносили иронические речи на митингах. Крестьяне привыкли к ним и не обращали на них особого внимания, но было очевидно, что эти агитаторы пользуются большим влиянием среди солдат, которым не терпелось вернуться домой, где их ждала земля и свобода. Для них война была лишь капризом властей, а продолжать ее казалось жестоким безрассудством. В одном из этих городов ко мне пришли двое солдат, с которыми я встречалась в Ачинске. Тогда они горели нетерпением защищать свою страну, сейчас же заявляли, что абсолютно необходим мир с Германией, и рекомендовали немедленно заключить перемирие. Это мнение преобладало среди солдат и на севере, и на юге. Лишь на крайнем западе войска видели необходимость продолжать войну до победного конца. В этих частях было много добровольцев из интеллигенции, и они посылали в Петроград делегатов за эсеровской литературой. Они проводили свои митинги и не смущались красноречием чужаков.

Екатерина Брешко-Брешковская. Скрытые корни русской революции. Отречение великой революционерки. 1873–1920. М., 2006.

Холодную весну 1917 года сменило душное лето.

Жаркий ветер гонял по мостовой вороха измятых и рваных газет. Почти каждый день в Москве появлялись новые газеты, иногда самых необыкновенных направлений, вплоть до теософских и анархических с лозунгом:

«Анархия — мать порядка». Эти шумные и большей частью безграмотные листки жили один-два дня.

Паустовский К. Г. Повесть о жизни. В 2 т. М., 2007