Петроград

Бабушка русской революции в Петрограде

Приневская столица, в которой уже целый месяц победно вьется красное знамя свободы, давно с нетерпением ждала приезда великой «бабушки» Е. К. Брешко-Брешковской, всю свою жизнь посвятившей борьбу за эту свободу.

<…> наконец, Петроград дождался. Ветеран русской революции прибыл.

Если весь путь Е. К. Брешко-Брешковской из далекой Сибири до столицы был сплошным триумфальным шествием, то встреча ее в самом Петрограде достойно увенчала этот заслуженный триумф.

Задолго до прибытия поезда на Николаевский вокзал начали стекаться граждане Петрограда: студенты, курсистки, офицеры, солдаты, рабочие. У всех почти в петлицах красные ленточки, у многих в руках красные розы или гвоздики.

Приезд бабушки русской революции явился неожиданностью для многих, так как еще два дня тому назад она протелеграфировала своим близким в Петроград: «Когда приеду – неизвестно, всех обнимаю и целую». Это заботливая «бабушка» протелеграфировала для того, чтобы не причинить «беспокойства и хлопот» по ее встрече.

В противном случае, конечно, встречающих было бы еще больше.

Для встречи Е. К. Брешко-Брешковской были открыты «царские комнаты» <…> В комнатах свергнутого тирана свободный народ принимает одну из жертв самодержавия.

Прибытие министра юстиции А. Ф. Керенского.

За полчаса приблизительно до прихода поезда, на вокзал прибыл министр юстиции А. Ф. Керенский, приветствуемый всеми собравшимися.

В руках министра – большой букет из красных роз.

На платформе А. Ф. Керенский пожимает руки милиционеров и многих из публики, выражая при этом сожаление, что население не оповещено заблаговременно о приезде бабушки русской революции.

В 10 ½ час. раздались возгласы:

— Товарищи, поезд подходит! Великая бабушка сейчас будет здесь.

Народ хлынул к месту остановки поезда.

Приезд великой «бабушки».

Через несколько минут поезд остановился у перрона. Раздалось громкое «ура».

Народ запел марсельезу.

Министр юстиции вошел в вагон, где находилась Е. К. Брешко-Брешковская, трижды расцеловался с нею и подал букет. Затем А. Ф. Керенский об руку с бабушкой вышел на перрон.

Толпа обнажила головы.

Восторженные крики «Да здравствует неутомимый борец за свободу Брешко-Брешковская!», «Слава бабушке русской революции» и т. п. огласили воздух. Несколько человек бросились к бабушки и стали целовать ее руки. Некоторые плакали от умиления.

Сама Брешко-Брешковская была глубоко растрогана этой встречей и горячо благодарила собравшихся и окруживших ее тесным кольцом.

— Не меня надо чествовать, — говорит скромно «бабушка», столько лет протомившаяся в казематах, на каторге, в ссылке. – Я человек маленький и сделала не больше десятков тысяч других. И теперь я так счастлива, что вижу Россию не в арестантском халате, а свободным гражданином!..

Над головой «бабушки» развивается большое красное знамя, которое держит один из встречающих.

А. Ф. Керенский, приветствуя Брешко-Брешковскую, напомнил ей их встречу на далекой Лене после знаменитого расстрела рабочих и говорит:

— Думали ли мы, что встретимся так скоро в совершенно иной обстановке.

Затем А. Ф. Керенский обращается к толпе с такими словами:

— Граждане, перед вами свободная бабушка русской революции, в ее лице мы чувствуем свободную Россию. Как бабушка вынесла и сохранила пыль души, из долголетней ссылки, так и русский народ вынес все и дождался своей свободы. Кто верит, тот выдержит. Революционный Петроград шлет низкий поклон этой русской гражданке – бабушке русской революции Е. К. Брешко-Брешковской.

Громовое «ура» и крики «Да здравствует великая бабушка» раздаются с новой силой.

Привет сестер милосердия.

К Е. К. Брешко-Брешковской подходит группа сестер милосердия. Одна из них держит красный стяг с надписью: «Дорогой бабушке – стойкому борцу за свободу русского народа. От резерва сестер милосердия». Другая сестра, старая подруга бабушки Л. Шаверда, делившая с нею одно время ссылку, подносит ей букет ландышей. Сестра милосердия Сындульская произносит прочувственное слово приветствия. <…>

— Благодарю вам, милые! Я не в силах выразить волнующих меня чувств, говорит Брешко-Брешковская. На глазах ее слезы.

Затем следовали приветствия солдат и рабочих.

В сопровождении всех присутствующих, Е. К. Брешко-Брешковская, под руку с А. Ф. Керенским, направилась к автомобилю, чтобы поехать в Таврический дворец.

Когда автомобиль тронулся, в воздухе замелькали сотни платков, раздались снова восторженные крики и многие долго еще тянулись вслед уезжавшей бабушке великой русской революции. <…>

Петроградская газета. – 1917. – 12 апр. (30 март). №75.

Выборы репертуарного Совета. Избрано семь артистов.

<…> В Александринском театре состоялось собрание труппы для выбора исполнительного комитета.

В Задачу этого комитета входит составление репертуара и распределение ролей между артистами. Избранными оказались семь лиц: В. А. Мичурина, М. А. Потоцкая, Ю. М. Юрьев, Г. Г. Ге, И. И. Судьбинин, А. Ф. Новинский и Л. С. Вивьен. Кроме того, в комитет, в качестве непременных членов входят управляющий труппой Е. П. Карпов и «почетный старик» Александринского театра В. Н. Давыдов.

Любопытно, что ни один из четырех режиссеров, включая г. Мейерхолда, не попал в комитет.

Кроме того, собрание постановило командировать двух делегатов к комиссару от бывшего министерства двора Ф. А. Головину для совместного с ним обсуждения основ выработанного труппой проекта нового устава Александринского театра на началах самоуправления.

В делегаты единогласно предложены Е. П. Карпов и В. Н. Давыдов.

Петроградская газета. – 1917. – 11 апр. (29 март). №74. С. 5.

Сегодня дождь, снег — и на Невском у продавцов какие-то желтые цветы (жасмины?) и- ландыши!! Откуда что? И прохожие тоже- с этими желтыми цветами и с ландышами в руках — идут, улыбаются. Чего? — «Висят» по-прежнему на трамваях (сегодня — удивительное зрелище: один ухватился руками за медные ручки вагона, а ногами «В обхват» обнял «по ниже» висящего, но который уже висел на ногах и руках); и вот прежде «кляли судьбу» такие «висящие», а теперь никого не клянут и едут благословенно. Потому сужу «благословенно», что лица в смехе и улыбке. Все торопятся, спешат. В воскресенье, в ясный теплый день, я вышел «до Эртелева переулка» поспать на каком-то заседании: и остановился на углу Кирочной: «заворачивали» павловцы (Павловское военное училище) к Г. Думе. И вот я в самой грязи (оттепель) остановился, совсем завороженный красотой юношей от 17 до 21-23 лет. Мимо, прямо перед глазами (стоял близко) идут по 8 или 10 в ряд, — что-то острое и смелое в глазах, и вместе вот это нежное и благородное чудного возраста, а шинели суровые, серые, солдатские; и идут. и идут- и где же кончатся эти ряды? Несли и знамена красные, и какие-то широченные красные же плакаты, с надписями: «Доверие Временному Правительству», «Солдаты- в окопы, рабочие- к станкам» и проч., и проч. Были надписи и бурные. И все эти красные флаги, которые были «в побиению> такими жалкими и некрасивыми, теперь «в торжестве» до того великолепны, особенно же плакаты, пронизаиные чуть-чуть начавшим склоняться к вечеру солнцем. В самом деле, «красный цвет», красная материя «сквозь солнце», пожалуй, красивейшая в мире. Тут только нужно выбрать оттенок, -немного в «пурпуровый»- без грубости и жесткости. В воскресенье, может быть от солнца, так и было …

Какие лица, какие лица … Они шли все тоже веселые («манифестация» или «идем представляться»). Но мне все равно отчего: этот талант и душа, змеившисся в чуть поднятой верхней губе улыбающегося рта, -заставляли биться сердце, и я не по кидал грязи, среди которой стоял.

«Все хорошо сегодня, в этот прекрасный воскресный день».

А если «сегодня» хорошо, то не хорошо ли и вообще? Я задумался об истории. История всегда была моею консервативною задержкою. «Позволь, ты должен трудиться для истории», «Ты живешь в истории и должен работать только для нее». Это я твердил себе с университета, с времен Ключевского и Герье. «А у Ключевского что сказано?» «А Герье что говорит?» И вот в этот прекрасный весенний день у меня мелькнуло:

-Что такое за давление истории? Не всякий ли день равен всякому дню? История есть счет дней: и если так, то отчего всякий решительный день, вот сегодняшний мой и наш день, должен уступить какому бы то ни было другому дню?

Тут сейчас,- так как я богослов,- мелькнуло и Христово слово: «Довлеет дневи злоба его». То указанное Христом преобладание сегодняшнего над вечным. Но именно – только мелькнуло. Меня всю жизнь до того давила история, что философия развивалась самостоятельно от Евангелия. Я думал:

«Мы слишком много соображаем, а нужно жить непосредственнее. Не нужно столько теорий. Теория -это всегда мука и путаница. Из теории не вытащишь ногу и право — не там светит солнце. Разве нет истины прямо в глазе нашем, в слухе нашем, в сегодняшнем нерве нашем, а не в тех остатках «исторических нервов», которые мы носим в себе, как мочалку, всю почерневшую, всю злобную, полную отмщений не за наши времена и не за наших людей. Поменьше истории, и жить будет радостней».

Правда, мелькнула и задержка: «Нет, день Рождества Христова,- тот, что был 1917 лет тому назад,- был не похож на прочие дни». Но теперь меня не задерживали и «задержки»: общий поток «ниспровергающих историю» мыслей был слишком силен, он был слишком вымучен всею жизнью, донельзя перегруженною историческими воспоминаниями и ответственностями.

— Ну их, ответственности. Замучился с ними. <…>

 

Розанов В. В. Собрание сочинений. В чаду войны (Статьи и очерки 1916-1918 гг.). Т. 24. М.-СПб., 2008.
Впервые опубликовано: Новое время. — 1917. — 5 апр. (23 март). №14735.

Переехав из Красноярска в Вологду, я написал пьесу «Тяжкая доля» и послал ее на конкурс Вучины.

Пьеса получила премию и, по просьбе вологодской молодежи, я дал ее для благотворительного спектакля.

Перед спектаклем приезжает в театр полицмейстер и от имени губернатора Мосолова объявляет мне, что я не должен выходить на вызовы.

Я ответил: передайте губернатору, что таких законов о политических ссыльных нет и я буду выходить на вызовы.

Вскоре после этого, Мосолова перевели губернатором в Новгород, а на его место назначили Кормилицына.

Последний вызвал меня к себе и объявил, что из Петербурга пришло распоряжение о переводе меня в Усть-Сысольск.

На мой вопрос: почему меня переводят, мне ответили, что Мосолов сообщил в Петербург, будет в театре мне устроили сочувственную демонстрацию, в виду чего дальнейшее мое пребывание в Вологде он считает опасным.

Это было в 1883 г., а в 1898 г., когда я состоял главным режиссером Александринского театра, ко мне приходит чиновник особых поручений при Мосолове, занимавшем тогда уже пост директора департамента иностранных исповеданий и просит прочесть пьесу его начальника «Вокруг пылающей Москвы»…

Однако комитет забраковал эту пьесу и она шла в Малом театре.

Петроградская газета. – 1917. – 1 апр. (19 март) (№67). С. 11

В 11 ч. Дж<онсон> и я поехали на Балт<ийский> вокзал, нас сопровождали двое офицеров, а в другом моторе ехали двое юнкеров с винтовками. По дороге к нам присоединился Юзефович. Вокзал был переполнен ниж<ними> чин<ами>, всюду были пулеметы и ящики с патронами. Мы поехали с экстренным поездом, — со мною ехали Юзефович и Дж<онсон>. У вагона находилась рота, с кот<орой> я здоровался, а при уходе поезда собравшаяся толпа меня приветствовала. Около 1½  мы приехали в Гатчину. Я вздохнул с облегчением, когда, наконец, приехал домой. [Великий князь] Георгий М<ихайлович> живет у нас уже со вторника (он прибыл с фронта и решил остаться пока здесь). К завтраку пришли также адъютанты Георгия — кн. Эристов и [К. Д.] Нарышкин, живут они в вагоне на Варш<авском> вок<зале>. Днем и вообще весь день мы оставались дома и все время разговаривали, тем было много. К обеду Эристов и Нарышкин опять пришли. Погода была днем солнечная, ут<ром> вьюга, около 7°.

Порядок постепенно устанавливается.

Великий князь Михаил Александрович. Дневник и переписка Великого князя Михаила Александровича. 1915-1918. М., 2012. С. 398-399

Дорогая Наташа,

Только два слова. Благодарю тебя за письмо. Надеюсь выехать сегодня ночью или завтра утром. Страшно занят и крайне утомлен. Много интересного расскажу.

Нежно тебя целую.

Весь твой Миша.

Ольга П., Алеша и Дж<онсон> шлют тебе сердечный привет и очень много о тебе думают.

Немного задержи мужа М. До моего возвращения, шлю ему привет. Обнимаю тебя и крещу много раз.

Письмо Великого князя Михаила Александровича – Н. С. Брасовой от 3 марта 1917 г. / Великий князь Михаил Александрович. Дневник и переписка Великого князя Михаила Александровича. 1915-1918. М., 2012. С. 499.

 

На пятый день по улицам Петрограда непрерывно тянулись демонстрации с красными знаменами и пением революционных песен. Все были украшены красными бантами. На всех лицах — ликование. Только несколько странно: вместе с голодными рабочими, работницами и студентами с красными бантами идут упитанные, разжиревшие буржуи и тоже поют: «Долго в цепях нас держали, долго нас голод томил»… Бедные! Где же это они изголодались, истомились? Впрочем, некогда в этом разбираться…

Вечером уезжаю в Гельсингфорс. В этом же поезде едет делегация во главе со Скобелевым. По дороге масса всевозможных рассказов, разговоров. Рассказывают, как Вирена в Кронштадте выводили на Соборную площадь и ставили под винтовку. Стронский стоял под винтовкой с полной выкладкой; в Гельсингфорсе, прямо к пристани, было прислано несколько распечатанных вагонов водки и спирта, но матросы пить не стали, а все уничтожили. Командир бригады, бывший командир броненосца «Император Павел I», стоя на коленях, просил отпустить его и обещал раздать все из буфета и выдавать на обед двойную порцию… Когда началось восстание и корабли уже были в руках матросов, новый командир броненосца «Император Павел I» капитан Дмитриев 5-й попросил вывести его на верхнюю палубу посмотреть, что творится на белом свете. Увидев везде красные огни, перекрестился и со слезами на глазах сказал: «Так и нужно». Торжественнее всего было избрание нового командующего флотом — адмирала Максимова.

Как из рога изобилия, лились все новые и новые рассказы. Несмотря на сильную усталость, спать не хотелось. С трепетом высчитывали минуты, когда прибудем в Гельсингфорс, на месте больше увидишь и узнаешь.

Дыбенко П. Е. Из недр царского флота к Великому Октябрю. М., 1958

Утром получил ответное письмо от [М.В.]Родзянко. Нас не беспокоили за день. Езда на автом<обилях> продолжалась, стрельба прекратилась, солдаты заполняли все улицы, не обращая никакого внимания на офицеров, — вообще должен прибавить, что все последние дни царила полная анархия. Юзефович приехал из Царского [Села] около 5 ч., также заехали и Капнисты. Был веч<ером> [великий князь] Николай М<ихайлович>, кот<орый> носит исключительно штатское, а вместо сапог калоши, кн. [О.П.Путятина] заметила, что калоши, вероятно, надеты на голую ногу.

Великий князь Михаил Александрович. Дневник и переписка Великого князя Михаила Александровича. 1915-1918. М., 2012. С. 398

Утром обходили квартиры дома Преоб<раженцы>, к нам не вошли, кн. [О.П.Путятина] очень волновалась. В 12½  пришла и депутация в числе нескольких офицеров и присяжного поверенного [Н.Н.]Иванова. Они просили меня подписаться под проектом  манифеста , где уже были подписи [великих князей] д<яди> П<авла> [Александровича] и К<ирилла> [Владимировича]. В манифесте этом Гос<ударь> даровал полную конституцию. Днем были Воронцовы[-Дашковы] и [Н.А] Врангель. Вечером был Клопов, кот<орый> пробыл до 3½  ночи. Я написал письмо [М.В.] Родзянко. На улицах продолжалась, как вчера, та же езда на автом<обилях>, стрельба. Преобр<аженцы> проходили с музыкой. Слышали о нескольких убийствах по соседству, совершенных солдатами, между прочим, гр<афа> Штакельберга. Ники должен был приехать сегодня из Ставки, но не приехал, и неизвестно было, где находится поезд, по слухам говорили, что поезд в Бологом. Вся власть сосредоточилась в руках временного комитета, кот<орому> очень тяжело, ввиду сильного давления на него со стороны  союза  рабочих и солдатских депутатов. Родзянко должен был ко мне приехать, но не мог этого исполнить. Алеша пришел около 2 ч. и остался на ночь. Веч<ером> пришел [великий князь] Н<иколай> М<ихаилович>.

Великий князь Михаил Александрович. Дневник и переписка Великого князя Михаила Александровича. 1915-1918. М., 2012. С. 397-398

На следующий день, в 11 часов, стали подходить к Таврическому полк за полком с красными знаменами, с криками «ура». Они дают клятву наскоро избранному правительству, даже не зная, кто избран и что это за правительство. Милюков и Родзянко  встречают солдат приветственными речами. Тут же идет торг: кого посадить на престол? На улицах толпятся люди, жестикулируют руками, горячо спорят между собой. Везде в среде спорщиков вы услышите одно и то же. Одни кричат: «Надо требовать на престол Михаила», другие хотят президентом Родзянко и передачу власти думе. Кое-где раздаются слабенькие голоса: «Власть передать Петроградскому Совету, а потом разберемся — кому».

Дыбенко П. Е. Из недр царского флота к Великому Октябрю. М., 1958