В час ночи 1 ноября  *  в санитарном автомобиле, по грязной дороге, без освещения, пробираемся, к Гатчине. По пути ехавшие со мной офицер и два казака заявили, что они — против гражданской войны, что их  ввели в заблуждение, рассказывая о жестокостях и зверствах большевиков. Их убеждали, что весь гарнизон Петрограда и население ждет их, казаков, как избавителей от нашествия большевиков. Но теперь они, лично побывав в Царском после занятия его большевиками, убедились, что здесь не шпионы немецкие, а матросы, солдаты и рабочие. Они пробили выступить на митинге перед всеми казаками, разъяснить им, что такое Советская власть, кто именно избран министрами и какая участь ждет казаков.

По пути к Гатчине, как будто из-под земли, вырастают одна за другой казачьи заставы. После переговоров с казачьим офицером пропускают, удивленно посматривая, почему вместе с казаками едут матросы. Около 3 часов ночи подъезжаем к Гатчинскому дворцу. Прилегающая площадь слабо освещена. Автомобиль останавливается у ворот дворца. Выхожу из автомобиля.

Навстречу выходит дежурный офицер и, обращаясь ко мне, спрашивает:

— Вы кто?

В эту минуту невольно мелькает мысль: «Предательство. Вместо переговоров с казаками. — ловушка». Отвечаю:

— Я прибыл для переговоров с казаками.

Дежурный офицер:

— Я вынужден вас арестовать. Сдайте ваше оружие.

— Оружие мое — револьвер. Его я не сдам. Если вы посылали делегацию для того, чтобы захватить одного из нас как заложника, то этим вы не достигнете цели. Знайте, мой арест вам дорого обойдется.

Мой единственный спутник, матрос Трушин, выхватив револьвер, направил его на дежурного офицера. Он готов был дорого продать нашу жизнь.

В этот момент группа казаков, постепенно окружавшая нас и следившая за разговором, потребовала от дежурного офицера немедленно освободить меня. Дежурный офицер упорствовал, заявляя:

— Я должен арестовать и доложить генералу Краснову. Что он прикажет, то и будет сделано.

Казаки стали между мной и дежурным офицером, заявляя:

— Пусть большевики сами расскажут нам обо всем. Мы хотим знать, что делается в Петрограде.

Тут же предложили следовать в казармы. Почувствовав себя как будто на воле, я обращаюсь к казакам с вопросом:

— Керенский здесь?

—Да.

— Я требую, чтобы немедленно был приставлен к нему надлежащий караул. В случае его побега — вы отвечаете.

Казачий офицер, приезжавший в числе делегатов в Царское, остался у дворца с целью усилить караул, охранявший Керенского. Как бы под конвоем казаков и охраной матроса Трушина прихожу в казачьи казармы. Полумрак. Казармы переполнены только что проснувшимися казаками. Неряшливо одетые в шинели, со сбитой на затылок папахой, с растрепанными длинными чубами и неумытыми лицами, казаки казались усталыми, разбитыми, безразличными. Многие, свесив головы, посматривали на нас со второго яруса нар. Среди казаков вперемежку — офицеры и юнкера, злобным взглядом осматривавшие с ног до головы пришельцев-матросов. Взобравшись на нары, говорю им о систематическом предательстве Временного правительства начиная с первых дней февральской революции и до последнего дня, когда Керенский вместе с русской и иностранной буржуазией пытался сдать немцам Петроград, чтобы задушить революцию; что Временное правительство, так же как и царское, не стремится добиться мира и прекратить братоубийственную бойню, спасти от разорения страну и передать землю крестьянам, а продолжает начатую царем войну, гонит на фронт все новые и новые десятки и сотни тысяч молодых солдат, не обеспечивая их ни вооружением, ни обмундированием, ни продовольствием; что наступающая зима грозит катастрофой на фронте. И, наоборот, Советская власть ставит перед собой задачу — немедленно добиться справедливого мира для всех, прекращения войны, передачи земли крестьянам, установления контроля над производством, отмены смертной казни на фронте. Советским правительством, избранным на Всероссийском съезде Советов и самим съездом Советов по всем этим вопросам изданы декреты. Предательское Временное правительство низложено. Весь гарнизон Петрограда, Балтийский флот, рабочие и ряд армий и городов поддерживают новое Советское правительство. Армии посылают на поддержку Советского правительства войска с фронта, и в первую очередь двинуты полки 12-й армии. Попытка Керенского снова захватить власть бессмысленна и давно обречена на неудачу. Его поход вызывает лишь лишние жертвы со стороны казаков. Керенский снова пытается вас, казаков, превратить в жандармов и тем самым возбудить против вас всеобщую народную ненависть и преследование. Злобно выкрикивают офицеры и юнкера:

— Станичники, не верьте им! Это — предатели и изменники России.

Вся казачья масса поворачивает свои головы в сторону выкрикивающих офицеров и юнкеров. Она смутно или почти ничего не понимает, что такое Советская власть, и еще чутко прислушивается к голосу своего властелина-офицера. Для нее еще до сих пор офицер в золотых погонах — грозная власть, заставляющая покорно выполнять свою волю. Минутами казалось, что злобно рычащее офицерство подаст команду:

— Гнать их, немецких шпионов! Бей их!

В ответ офицерам заявляю:

— Не немецкие шпионы взяли власть в свои руки, а рабочие, крестьяне, солдаты и матросы, такие же как и вы труженики-казаки. Флот первый доказал свою преданность революции и готовность к защите страны в Моонзундских боях, где в борьбе с немцами он дрался до последней капли крови; он же первый выступил и на защиту Советской власти.

Этот пример как бы более убедительно подействовал на казаков; украдкой посматривая на офицеров, они негромко заявляют:

— Правильно. Матросы — наши братья, мы с ними пойдем.

Через час — полтора казармы уже не вмещают собравшихся казаков, офицеров и юнкеров. Митинг затягивается. Офицерство более решительно выступает против, требуя, чтобы выгнали нас из казарм. Наконец к 8 часам утра удается убедить казаков прекратить гражданскую войну и арестовать Керенского. Казаки согласны арестовать Керенского, но требуют сперва согласовать арест Керенского с казачьим комитетом.

Изнемогая от усталости, задыхаясь в непроницаемом табачном дыму, которым окутаны были все время митинга казармы, выбираюсь, еле держась на ногах, на площадь. Пахнувший утренний холодок освежил, вдохнул новые силы. Ведь еще не все сделано. Казаки еще не примкнули твердо к Советской власти, они еще покорны своим офицерам, и что скажут они, когда перед ними выступит тот же грозный для них генерал Краснов, который не будет митинговать, а будет приказывать? Какой оборот примет дело, когда перед ними выступит Керенский как верховный командующий? На этой обширной дворцовой площади, освещенной восходящими лучами солнца и окруженной тысячами казаков и юнкеров, я чувствовал себя заложником. Следовавший позади матрос Трушин, держа все время в руках револьвер, говорит:

— Как бы арестовать Керенского? Тогда казаки сдадутся.

Но до ареста еще далеко. Мысль неизменно вращается вокруг одного вопроса: что сейчас предпримут Краснов и Керенский? Как видно, в ожидании подхода с фронта батальонов ударников, Керенский спал последнюю ночь в чине верховного командующего и председателя министров под охраной «ненадежных» казаков. Низложенный правитель доживал свои последние часы…

Около 10 часов прилегающая к дворцу площадь забита казаками и юнкерами. Наконец собирается казачий комитет, почти целиком состоящий из офицеров и юнкеров. Выйдя из зала дворца, обращаюсь снова к казакам.

— Позвольте, ведь у вас офицерский комитет, а не казачий. Где же казаки в вашем комитете?

Последняя надежда: как на это будут реагировать казаки?

Из глубины казачьей массы несется более дружный возглас:

— Правильно!

На этот раз офицерство не рассчитало: оно в полном составе собралось в зале заседания комитета, предоставив решить этот вопрос самим казакам.

Перед дворцом в течение получаса происходят перевыборы комитета. Казаки просто избирали своих представителей: не голосуя, выкрикивали фамилии и тут же посылали в комитет.

Долго убеждаю новый комитет в необходимости немедленного ареста Керенского, заявляя, что 12-й час на исходе, что я отпущен моряками до определенного срока, после чего моряки начнут обстрел Гатчины и перейдут в наступление. Керенский был разбужен шумом во дворце — он помещался всего через одну комнату от зала заседания комитета (во все время моих переговоров с комитетом адъютант Керенского, приоткрыв дверь в зал заседания, подслушивал).

Что же делалось в это время в штабе 3-го конного корпуса генерала Краснова и низложенного правителя Керенского? В брошюре «Гатчина» Керенский эти моменты описывает так:

«Около 10 часов утра меня внезапно будят. Совершенно неожиданное известие: казаки-парламентеры вернулись с матросской делегацией во главе с Дыбенко. Основное условие матросов — безусловная выдача Керенского в распоряжение большевистских властей. Казаки готовы принять это условие».

Получив такое сообщение, Керенский немедленно вызвал к себе генерала Краснова, чтобы выяснить, согласны ли на его арест сам Краснов и офицеры 3-го конного корпуса. Генерал Краснов описывает в своих письменных показаниях последнее свидание с Керенским следующим образом:

«Около 15 часов [на самом деле — около 11½ часов, как это и было доложено мне матросом Трушиным. — П.Д.] 1 ноября меня потребовал верховный главнокомандующий (Керенский). Он был очень взволнован и нервен.

— Генерал, — сказал он, — вы меня предали… Тут ваши казаки определенно говорят, что они меня арестуют и выдадут матросам…

— Да, — отвечал я, — разговоры об этом идут, и я знаю, что сочувствия к вам нигде нет.

— Но и офицеры говорят то же.

— Да, офицеры особенно недовольны вами.

— Что же мне делать? Приходится покончить с собой.

— Если вы честный человек, вы поедете сейчас в Петроград с белым флагом и явитесь в Революционный  комитет, где переговорите как глава правительства.

— Да, я это сделаю, генерал.

— Я дам вам охрану и попрошу, чтобы с вами поехал матрос.

— Нет, только не матрос. Вы знаете, что здесь Дыбенко?

— Я не знаю, кто такой Дыбенко.

— Это — мой враг.

— Ну, что же делать? Раз ведете большую игру, то надо и ответ дать.

— Да, только я уеду ночью.

— Зачем? Это будет бегство. Поезжайте спокойно и открыто; чтобы все видели, что вы не бежите.

— Да, хорошо. Только дайте мне конвой надежный.

— Хорошо.

Я пошел вызвать казака 10-го Донского казачьего полка Русакова и приказал назначить 8 казаков для окарауливания верховного главнокомандующего.

Через полчаса пришли казаки и сказали, что Керенского нет, что он бежал. Я поднял тревогу и приказал его отыскать, полагая, что он не мог бежать из Гатчины и скрывается где-либо здесь же». В то время, когда Керенский вел переговоры с генералом Красновым, мне еще долго пришлось убеждать комитет, чтобы дали согласие арестовать Керенского.

Около 12½ часов, наконец, мне удается склонить комитет арестовать Керенского. Вопрос становится на голосование. В это время входит в зал дежурный офицер и читает телеграмму:

«Из Луги отправлено 12 эшелонов ударников. К вечеру прибудут в Гатчину.

Савинков».

Телеграмма вызвала среди казаков замешательство, нерешительность. Настроение стало колебаться. Мне предъявили контртребование — подписать договор, в котором казаки отказываются от вооруженной борьбы с нами,  но с тем, чтобы их пропустили на Дон и Кубань с оружием в руках.

Нужно, с одной стороны, выиграть время до подхода отряда моряков, чтобы Гатчину захватить врасплох, с другой — без промедления, до прибытия ударников, арестовать Керенского Одинаково старался выиграть время, очевидно, и Краснов до подхода ударников. Для достижения своей цели я решаюсь подписать договор.

Договор подписан. Выносится единогласное постановление об аресте Керенского. Цель достигнута. Между тем Керенский, следивший за ходом переговоров, не нашел мужества в последний момент появиться среди казаков и заявить, что он готов погибнуть на своем посту, но не согласен с заключением позорного для казаков договора. Переодевшись, он позорно бежал, покидая введенных им в заблуждение казаков. Матрос Трушин, все время следивший за Керенским, поспешно сообщил:

— Керенский, переодевшись, прошел через двор. Пусть Его бегство есть политическая смерть.

Казаки, направившиеся арестовать Керенского, вернулись и доложили, что Керенский бежал. Возмущение бегством Керенского было громадно; казаки и юнкера тут же послали телеграмму:

«Всем, всем. Керенский позорно бежал, предательски бросив нас на произвол судьбы. Каждый, кто встретит его, где бы он ни появился, должен его арестовать как труса и предателя.

Казачий совет 3-го корпуса».

К моменту отправки телеграммы к казачьим заставам подходили Финляндский полк и отряд моряков. Заставы сообщили об их приближении. Мною было отдано распоряжение немедленно пропустить их. В этот момент в зал вбежал запыхавшийся Войтинский. Он потрясал телеграммами, полученными от Савинкова и из ставки, где сообщалось о приближении ударников. Всячески пытаясь повернуть настроение казаков, он убеждал их, что Керенский не бежал, что он выехал навстречу подходящим войскам. Но доверие к ставленникам Керенского уже было подорвано. В ответ на речь Войтинского тут же его арестовали (позднее Войтинский бежал при помощи юнкеров).

Дыбенко П. Е. Из недр царского флота к Великому Октябрю. М., 1958

А. Ф. Керенский. 1917 г. Из коллекции Французской Национальной библиотеки

Гатчинский дворец. Фото 1900-1915 гг.

Утром Александр Н<иколаевич> [Шлейфер] и я ходили по саду. Днем Наташа, А.Н. [Шлейфер], Дж<онсон> и я гуляли; у Татарского переезда мы прошли по полотну ж.д. версты полторы и дошли до того места, где казаки вчера разобрали рельсы, оттуда мы пошли направо полем до опушки рощи, замкнули круг опять к переезду и дошли до Соборной и по Александровской домой. После чая я играл на гитаре. После обеда я играл с А.Н. на бильярде. Дж<онсон> последние три ночи проводит у нас в доме. Погода была пасмурная, 5° теп<ла>.

По слухам, большевики Царского Села сдались, оказав небольшое сопротивление; будто бы у Таид находился отряд матросов, предполагавший идти на Гатчину для ареста Керенского, кот<орый> находится во дворце; по слухам из Петрограда, большевики разграбили Зимний дворец и грабят Государственный банк, кроме того, печатают в Экспедиции кредитных билетов на 35 миллионов ежедневно для собственного кармана.

Вечером узнали, что Гатчина объявлена на осадном положении.

Великий князь Михаил Александрович. Дневник и переписка Великого князя Михаила Александровича. 1915-1918. М., 2012. С. 472

Временный Совет Российской республики. Октябрь 1917 г.

Прошу старейшего члена Совета Российской Республики пожаловать сюда, чтобы принять от меня председательствование на время избрания председателя Совета. Кто старейший член? (Возгласы с мест: «Брешко-Брешковская»).

Е. К. Брешко-Брешковская, прошу Вас пожаловать сюда. (Бурные и продолжительные аплодисменты).

Е. К. Брешко-Брешковская поднимается тотчас же с своего места и направляется к председательскому креслу. Делегаты приветствуют ее бурными и продолжительными аплодисментами. Она оборачивается и раскланивается. Аплодисменты становятся еще более бурными и единодушными. А. Ф. Керенский целует ее руку и сходит с трибуны и занимает ее место в первом ряду, рядом с В. Н. Фигнер.

Русские ведомости. – 1917. – 21 (8) окт. (№230).

А. Ф. Керенский с помощниками. Фото К. Буллы. 1917 г.

Утром читал. Днем мы все мели дорожки. В «Новом Времени» сегодня сказано о нашем аресте. Третьего дня немцы взяли Ригу. После обеда я писал Керенскому письмо. Погода была утром немного солнечная, а от 5 ч. пошел дождь, 12°.

Великий князь Михаил Александрович. Дневник и переписка Великого князя Михаила Александровича. 1915-1918. М., 2012. С. 453

Свободный – свободному.

(А. Ф. Керенскому).

Твоя душа – порыв, твои слова – вулкан!
Ты весь – огонь любви, ты – властный исполин!
Ты наш, России сын; товарищ-друг славян!
Хвала и честь тебе, свободный гражданин!..
Ты в нас зажег огонь, ты веру в нас зажег,
Свободный сын земли, сын матери свободной!
Ты наша гордость, честь, непризнанный пророк!
Хвала и честь тебе, наш избранник народный!

Николай Буев.

Возрождение. – 1917. – 8 авг. (26 июл.) (№15).

А. Ф. Керенский. 1917 г. Из коллекции Французской Национальной библиотеки

В 8-й и румынской армиях дела в плачевном положении; взят немцами Хотин. «Комкор» и «наштакор» разделяют мое удивление, что немцы проявляют поразительную вялость в своем наступлении, когда могли бы теперь, при существующей нашей разрухе внутри и развале армии двигаться беспрепятственно и быстро хоть до самого Урала! И здесь сказывается немецкая обдуманность, методичность, рассчитанная действенность не на авось, а наверняка, осторожность и прочие положительные завидные качества, к[ото] рых нет в наличии у российских пошехонцев. Полная неизвестность, что у нас творится на Западном и Северном фронтах.

Читаешь в газетах «глазастым» штифтом набранные обращения к «гражданам» с приглашением их голосовать за такой или другой список в муниципалитет, и с прискорбием приходишь к заключению, сколь бутафорски и механически идет применение к жизни всех этих громких лозунгов – «тайное, всеобщее, равное» и т. д. Ведь избирателями являются, в сущности, ничтожные группы, а остальные – лишь бараны! А бараны эти составляют большинство; так какую же цену может представлять пресловутый принцип решения вопросов большинством голосов, если для этого не имеется непременного логического условия  ceteris paribus , чтобы принимать в расчет не число черепов, а равенство их умственного содержимого! <…>

Кравков В. П. Великая война без ретуши. Записки корпусного врача. М., 2014

28 (15) июля состоялся вечер, устроенный партией социалистов-революционеров. Сбор с этого вечера около 2000 руб. предназначен на расход по выборам в Учредительное Собрание. На вечере, между прочим, было сделано сообщение из истории социалистического движения в России и из истории партии социалистов-революционеров; продавались портреты деятелей революционеров. Один из портретов Керенского был продан с аукциона за 30 р. <…>

Орловский вестник. – 1917. – 10 авг. (28 июл.). (№166)

А. Ф. Керенский на торжественных похоронах казаков. Петроград. Июль 1917 г.

Разложение в полку.

В последнее время у нас все чаще и чаще в обществах, собраниях и на заседаниях стали высказываться мысли, заразившие часть России. На днях, на одном из митингов, за одни только слова какого-то казначейского чиновника о том, что следует приветствовать начавшееся на фронте наступление и не мешало бы и нашим военным, призванным защищать родину, последовать этому примеру, он был схвачен толпой солдат и уведен за город, а кое-кто говорит, что этот чиновник испытал кое-что и более серьезное, во всяком случае, констатирован факт, что стоящий не один месяц в городе 12-й пехотный запасный полк заразился этой пропагандой и не желает идти на фронт, конечно, не весь полк, так как есть части и особенно симпатичный офицерский состав, рвущийся, как говорится, на фронт, но эти части задерживаются солдатским составом, действующим, очевидно, под влиянием какой-то таинственной группы, заражающей большие массы. Результатом этого и было донесение высшему начальству о действиях этого полка с просьбой оказать содействие, урезонить и повлиять на солдат. Вот почему на днях распространился по городу слух о приезде в Карачев военного министра Керенского и даже был указан день и час и поезд, с которым он должен был приехать в город. Валом повалила публика. «Керенский едет в Карачев! Керенский будет у нас! Сам Керенский приезжает!» Только и было слышно повсюду. В действительности же, приедет он или нет, никто, разумеется, не знает и стоит ли ему приезжать из-за этого и вообще, в действительности так ли все это? Собравшаяся на вокзале толпа граждан рассуждает по-своему. И вот какой уже день, а Керенского нет и ожидание значительно остыло и остались только продолжающиеся сенсационные слухи о нежелающих ехать на фронт.

Голос народа. – 1917. – 22 (9) июл. (№63).

А. Ф. Керенский в автомобиле принимает парад войск на фронте. Июнь 1917 г.

День серый; по временам – дождь. Вчера был у нас в Божикувке Керенский; жалко, что не угадал его туда приезда, ч[то] б[ы] улицезреть его; лишился и возможности, так[им] обр[азом], сняться с ним в общей фотографической штабной группе. А может быть, это и к лучшему? Когда будут вешать Керенского – повесят, пожалуй, и всех, в столь интимной купе с ним бывших?!

Получил сегодня пришедшую ко мне по почте телеграмму от Сергунюшки, датированную 12/VI из Москвы, необычайно радостно меня возбудившую сообщением об имеющихся больших шансах быть избранным мне на должность Москов[ского] окружн[ого] инспектора. Неужели мне суждено волею судеб на гребне революционной волны докатиться до столь желанного и столь хорошо устраивающего мою семейную жизнь назначения?! Буду тогда первым революционным Московск[им] воен[но]-санит[арным] инспектором!

Настроение духа – не из панических, хотя немцы по заведенному обычаю немцы у нас отобрали все, что мы у них на первых порах захватили, и, всыпавши нам в шею, понудили и наш корпус, как и соседние перед тем, «возвратиться в исходное положение»[. Из полуофициальных источников сообщают, что дела лучше в соседней с нашей справа 11-й армии, где за это время забрано будто бы в плен 18 тысяч людей и 22 орудия. Потери наши Сибирские дивизии понесли огромные; теперь отводятся в корпусной резерв; на их место – 153-я и какая-то гвардейская дивизии.

Кравков В. П. Великая война без ретуши. Записки корпусного врача. М., 2014

Голос гражданина. – 1917. – 1 июл. (18 июн). (№16).

А. Ф. Керенский на фронте. Июнь-июль 1917 г.

В начале июня в городе появился большевик Иосиф Генкин, политически грамотный студент, неплохой оратор. <…> Выступали на митингах и заседаниях Совета, говорили, что война и при правительстве Керенского остается империалистической грабительской войной, разъясняли содержание программы большевистской партии.

Октябрь на Брянщине: Сборник документов и воспоминаний. Брянск, 1957

Керенский на меня производит впечатление не государственного ума человека, а лишь велеречивого жонглера, отличного митингового оратора. В беседе с корреспондентами после своего объезда Юго-Западного фронта и в докладе Вр[еменному] правительству он пренаивно констатирует о победном подъеме духа у солдат, что все в армии идет хорошо, нашел в ней какой-то «здоровый рост»… Ничего же подобного в действительности! Некрасов же, обмениваясь взглядами с журналистами по поводу самочинно рождающихся на Святой Руси во множестве анархических сатрапий — в частности, о трагифарсе в Кронштадте, — изрек успокоительную фразу, что это-де есть не анархия, а лишь проявление народовластия в примитивной форме!! Комик! Россия трещит по всем швам от грубого бесчинства и безобразия раскрепощенной в своих животных инстинктах подлой толпы, а министр нас, объятых ужасом обывателей, утешает, что это-де пустяки, «не анархия, а лишь проявление народовластия в примитивной форме»! Благодарим покорно!

Сидящие теперь в окопах серые шинели, к[ото] рых мы должны сменить, грозят, что если наши части к известному сроку их не сменят, то они, не дожидаясь больше, возьмут да бросят позиции и уйдут! Вся армия наша обратилась в сплошное «народовластие в примитивной форме», сулящее начальную перспективу полного раздела необъятной России… И новое коалиционное правительство, в к[ото] ром чуть не половина министров — чистых социалистов, все еще, как и первое, не может найти поддержки со стороны «товарищей», к[ото] рые своими наглыми партизанскими нападками делают его по-прежнему предметом публичных пыток. В. Маклаков справедливо заметил: «Министры будут леветь, страна же — праветь!» <…>

Кравков В. П. Великая война без ретуши. Записки корпусного врача. М., 2014

Николай II на велосипедной прогулке. 1917 г.

<…> Относительно Керенского «товарищи» говорят, что пусть-де он попробует ввести «железную дисциплину» — мы его-де живо арестуем! Некрасову железн[о] дорожными рабочими уже сделано первое предостережение за то, что, как показалось им, он не повел им по шерсти. «Или мы Вас плохо поняли, — сказал один рабочий, — или Вы действительно стали не «товарищем министром», а «господином министром»!» Раздавались голоса: «Мы не выпустим Н. Некрасова из Москвы до тех пор, пока он не возьмет своих слов обратно!»

Признаки грядущего «хамодержавия» и всеобщего равнения на босяка-голодранца… Манящим миражом во всей своей поэтической красоте мне представляется теперь истинная аристократия ума, души, воспитания! Нет на свете самых жестоких кар, к[ото]рых не заслужил бы наш бывший «самодержец» Николай за то, что дезертировал в тяжелую годину своей державы, не пожелавши дать ей вовремя ответственного министерства. А теперь куда-то примчит нас этот «локомотив истории» — наша революция?! Дайте, дайте мне лучше порядок без свободы, чем свободу без порядка! Порядок, к[ото]рый бы обеспечивал личную безопасность каждого и гарантировал бы ему возможность отдаться любимым ему занятиям в мере неврежения ими своему ближнему! Мир всего мира и демилитаризация его — утопическая мечта! Люди, пока [они] люди, будут всегда по природе своей драчунами, и силой всегда будут утверждать свои права. Пресловутый пролетариат в святом своем негодовании на насилия «буржуев» разве, попросту говоря, не стремится в конце концов стать самому барином, а теперешних господ и «буржуев» сделать своими рабами?! Тщетная надежда влиять на массы, особенно наши, российские — авторитетом, без мер внешнего побуждения и понуждения! Жили мы под бухарски-самодержавным режимом наших «батюшек»-царей, смотревших на народ свой только как на выгодную для себя вотчину — дойную корову и считавших исключительно только с точки зрения своих личных восточно-византийских аппетитов и интересов необходимым держать постоянно его в черном теле; будет ли россиянам хуже, если бы они оказались под бронированной дланью Вильгельма? Не думаю! <…>

Кравков В. П. Великая война без ретуши. Записки корпусного врача. М., 2014

Господь послал нам хоть нек[ото]рое счастье в том, что время для нас не тянется, а летит.

Приказ Керенского от 26 (13) мая менее сантиментален и носит несколько более решительный характер по побуждению распустившейся солдатчины еще повоевать, а не втыкать пока в землю штыков своих. Такой же тон чувствуется и в статье «Известий Совета р[абочих] и с[олдатских] д[епутатов]». <…>

От революции каждый из гг. людей прежде всего торопится побольше урвать себе лично — удовлетворить свои личные аппетиты… Не видно романтики, истинного патриотизма.

Солдатский комитет одной из частей вынес резолюцию: «Обязать врачей не очень-то тянуть волынку продолжительного подкожного впрыскивания при лечении сифилиса, а сократить срок лечения, увеличивши в 10 раз дозу впрыскиваемого средства»!! Стратегические планы чуть ли теперь по необходимости не должны будут проводиться через «совещания» и солдатские советы!! К прежнему бюрократизму прибавился «солдатократизм» и вообще «кратизм» голов — количеством бы лишь побольше, а достоинством — вещь второстепенная. И в мирное-то время все эти «консилиумы» были лишь одна видимость чего-то лучшего, чем единоличное лечение врача, а в военное-то время тем более: даже и республики-то должны переформироваться возможно ближе к монархически-самодержавному режиму! Пример показали и Англия, и Франция! А мы под огнем неприятеля чуть ли не для всякого долженствующего быть быстро осуществленным] начинания хотим теперь делать предварительные референдумы!

Жизнь обратилась в какое-то кривое зеркало, представляющее все в искаженном виде… Составляются уже «съезды детей»… В прессе появились заметки, что гимназисты-второклассники (а из них все без исключения — максималисты-анархисты) выносят резолюции о перемене режима: чтобы «на первое ежедневно обязательно был клюквенный кисель, а на третье — мороженое…», «из учебника истории выкинуть хронологию, в географии отменить долготу, широту, меридианы, а в арифметике — дроби!..»

Кравков В. П. Великая война без ретуши. Записки корпусного врача. М., 2014

На фото: А. Ф. Керенский обращается с речью к собравшемуся на улице народу в Одессе. 1917 г.

Шквал революционных волн разорвал всякую дисциплину ума и воли людей. Получивши пленительные свободы, держим строгий экзамен на гражданскую и политическую зрелость. По газетным сообщениям г. Царицын — во власти буйствующего гарнизона солдат, наложивших на беззащитных жителей 114-миллионную контрибуцию и овладевших пароходным движением по Волге. Это, выходит, нечто почище пресловутых немецких зверств! <…>

Описывается в газетах приезд Керенского в Киев; выходит сплошной триумф, но… но… как в обращении его к массам, так и представителей к нему много чувствуются одни пустые, дутые слова… слова… Много душевного лиризма и дешевых фраз — и так мало осязательного реального воплощения! Неприятное впечатление на мены производит подыгрывание под вкусы масс Керенского, ласкавшего их заманчивыми словами о мире, но воздержавшегося от решительного прямого призыва разгильдяйствующих воинов добиться этого вожделенного мира через победу над врагом. Не могут речи Керенского хоть мало-мальски, мне думается, удовлетворить благомыслящую часть нашего общества в ее неодолимой жажде сильной власти: не обещают его речи хоть немного умягчить буйствующие насилия освобожденных рабов. <…>

Кравков В. П. Великая война без ретуши. Записки корпусного врача. М., 2014

На днях приезжал на фронт и в армию Керенский, от к[ото]рого более легковерная публика ожидает с нетерпением обещанного им насаждения «железной дисциплины» и применения «во всей строгости законов» в развалившихся войсках; но — увы! — пока еще ничто не предвещает этого; очевидцы рассказывают, что новый наш народный военный министр прибыл в шикарном поезде; свели его из вагона чуть не под руки два будто бы уголовных каторжника — телохранителя; в указанное им место сбора намеченной дивизии части ее долгое время упирались за нек[ото] рой дальностью расстояния идти, многие из «свободных граждан» в шинелях прямо-таки требовали, пусть-де сам к ним едет министр, у него-де есть автомобиль, а нам-де придется к нему ломить пешедралом; наконец-таки, хотя и не в полном составе, серая публика собралась и стала ожидать; прождавши с ½  часа, нек[ото]рые стали самовольно расходиться восвояси; наконец, прибыл сам министр; поговоривши перед солдатами о царском гнилом режиме и о сладостях полученных свобод, он в самых изысканно вежливых сантиментах пригласил собравшуюся ораву с позиций самовольно не уходить, подчеркнувши, что силой-де удерживать вас в окопах мы не будем, надеясь, что вы (подразумевай — «паиньки»!) не будете удирать… «Ведь вы этого не сделаете? Да? Да?..» — настойчиво он заключил этим вопросом свое обращение к нашим горе-воинам; погладивши по голове их, он еще разъяснил им, что офицер — тот же-де солдат, к[ото] рый только должен вдвое больше работать и вдвое, если не больше, несет ответственности против них, милых голубчиков! Нетрудно предвидеть, как все эти прекрасные речи «власти» преломятся в черепах всей серой массы — отобьют ли у нее смертную охот/ втыкать штыки в землю и неудержимое устремление «до лясу», или нет; а пока результаты толстовского непротивленства нашей власти злу мы видим… <…>

Кравков В. П. Великая война без ретуши. Записки корпусного врача. М., 2014

Военный министр Керенский в запасном батальоне Семеновского полка. Май 1917 г.

За «разложение» черноморцев Керенский еще пуще прежнего стал метать огненные стрелы против Балтфлота и в первую голову — против Центробалта… В заключение Керенский лично решил посетить Балтфлот и на месте принять решительные меры по искоренению «крамолы».
Накануне приезда Керенского представители Финляндского областного исполнительного комитета совместно с командующим Балтфлотом и несколькими членами Центробалта устроили совещание о порядке встречи министра. На совещании было принято следующее решение: для встречи министра выделить от всех частей флота и армии почетные караулы, выстроив их шпалерами от вокзала до здания Гельсингфорсского исполнительного комитета. Встречать министра на перроне при выходе из вагона будут: командующий флотом, председатели областного исполнительного комитета, Гельсингфорсского исполнительного комитета, представители от меньшевиков и эсеров и в последнюю очередь — представитель от Центробалта.

Дыбенко П. Е. Из недр царского флота к Великому Октябрю. М., 1958

Альбер Тома у А. Ф. Керенского

<…> Французский министр труда Альбер Тома посетил министра юстиции А. Ф. Керенского.

Кроме Е. К. Брешко-Брешковской, за  завтраком присутствовали политические друзья А. Ф. Керенского.

В речах, произнесенных А. Ф. Керенским и другими, указывалось, что в настоящий момент французского министра труда, особенно приятно приветствовать, когда у нас труд является фактическим хозяином страны.

А. Тома, отвечая, выразил уверенность, что теперь союз демократической Франции и России будет сильным и искренним, тогда как в союзе республики с царем было лицемерие. Торжество русской демократии является торжеством союза республики французской и русской.

Петроградская газета. — 1917. — 26 (13) апр. (№85). С. 3

На фото: Е. К. Брешко-Брешковская за столом. 1917 г.

Балтийский вокзал в Ревеле. Открытка 1900-1910-х гг.

Министр юстиции А. Ф. Керенский и «бабушка русской революции» Е. К. Брешко-Брешковская провели в Ревеле два дня. В Везенберге и Талсе устроены манифестации, в Ревеле – торжественная встреча с почетными караулами от военных и морских частей. После приветствий и речи министра, А. Ф. Керенский и Е. К. Брешко-Брешковская отбыли на русский рынок, причем были восторженно приветствованы народом. Состоялся завтрак у моряков. Представители организаций приветствовали гостей. <…>

Русские ведомости. – 1917. – 25 (12) апр. №80. С. 5.

Ревельский наблюдатель. – 1917. – 25 (12) апр. (№77). С. 2.

А. Ф. Керенский в Ревеле. Апрель 1917 г.

Театр «Эстония» в Ревеле. Фото 1900-1910-х гг.

После помещения городской Думы министр юстиции г. Керенский проследовал <…> в автомобиле в театр «Эстония», где состоялся эстонский митинг. Г-н Керенский выступил с речью, в которой он, м[ежду] пр[очим], заявил, что Эстляндия получит полную автономию. Оратору были устроены шумные овации.

Перед прибытием министра юстиции в театр было сообщено, что по телеграфным сведениям, Эстляндскому Губернскому комиссару И. И. Поска предложено остаться на своем посту.

Г-жа Брешко-Брешковская посетила <…> разные фабрики, где произнесла речи. В помещении «Гранд-Марина» она выступила с речью перед учащимися местных учебных заведений.

Вечером г. Керенский в сопровождении разных депутаций и огромной массы публики при проявлениях восторженного энтузиазма прибыл на вокзал и покинул Ревель.

Ревельский наблюдатель. – 1917. – 24 (11) апр. (№76). С. 2.

Александр Керенский и Екатерина Брешко-Брешковская выступают на Балтийском вокзале в Ревеле. 22 (9) апреля 1917 г.

Александр Керенский и Екатерина Брешко-Брешковская выступают на Балтийском вокзале в Ревеле. 22 (9) апреля 1917 г.

<…> около часа дня в Ревель прибыли министр юстиции г. А. Ф. Керенский и бабушка русской революции, г-жа Е. К. Брешко-Брешковская. Для встречи гостей на вокзал собрались делегация от Совета Рабочих и Воинских депутатов, Эстляндский губернский комиссар, делегация от народной милиции, Лиги равноправия женщин и разных других воинских и гражданских учреждений.

С огромным энтузиазмом многочисленной публики г. А. Ф. Керенский и г-жа Брешко-Брешковская были встречены у вокзала, откуда они на автомобилях, украшенных цветами и флагами, следовали на Русский рынок, где министр юстиции Керенский перед огромной толпой произнес речь, в которой он м[ежду] пр[очим] поздравлял всех со свободной Эстляндией.

Г-жа Брешко-Брешковская отправилась в Русское общественное собрание, где Рев[ельское] Отделение Лиги равноправия женщин устроила ей шумные овации. <…>

Ревельский наблюдатель. – 1917. – 23 (10) апр. (№75). С. 2.

Екатерина БрЕкатерина Брешко-Брешковская с сёстрами милосердия. 1917 г. ешко-Брешковская с сёстрами милосердия. 1917 г.

Бабушка русской революции в Петрограде

Приневская столица, в которой уже целый месяц победно вьется красное знамя свободы, давно с нетерпением ждала приезда великой «бабушки» Е. К. Брешко-Брешковской, всю свою жизнь посвятившей борьбу за эту свободу.

<…> наконец, Петроград дождался. Ветеран русской революции прибыл.

Если весь путь Е. К. Брешко-Брешковской из далекой Сибири до столицы был сплошным триумфальным шествием, то встреча ее в самом Петрограде достойно увенчала этот заслуженный триумф.

Задолго до прибытия поезда на Николаевский вокзал начали стекаться граждане Петрограда: студенты, курсистки, офицеры, солдаты, рабочие. У всех почти в петлицах красные ленточки, у многих в руках красные розы или гвоздики.

Приезд бабушки русской революции явился неожиданностью для многих, так как еще два дня тому назад она протелеграфировала своим близким в Петроград: «Когда приеду – неизвестно, всех обнимаю и целую». Это заботливая «бабушка» протелеграфировала для того, чтобы не причинить «беспокойства и хлопот» по ее встрече.

В противном случае, конечно, встречающих было бы еще больше.

Для встречи Е. К. Брешко-Брешковской были открыты «царские комнаты» <…> В комнатах свергнутого тирана свободный народ принимает одну из жертв самодержавия.

Прибытие министра юстиции А. Ф. Керенского.

За полчаса приблизительно до прихода поезда, на вокзал прибыл министр юстиции А. Ф. Керенский, приветствуемый всеми собравшимися.

В руках министра – большой букет из красных роз.

На платформе А. Ф. Керенский пожимает руки милиционеров и многих из публики, выражая при этом сожаление, что население не оповещено заблаговременно о приезде бабушки русской революции.

В 10 ½ час. раздались возгласы:

— Товарищи, поезд подходит! Великая бабушка сейчас будет здесь.

Народ хлынул к месту остановки поезда.

Приезд великой «бабушки».

Через несколько минут поезд остановился у перрона. Раздалось громкое «ура».

Народ запел марсельезу.

Министр юстиции вошел в вагон, где находилась Е. К. Брешко-Брешковская, трижды расцеловался с нею и подал букет. Затем А. Ф. Керенский об руку с бабушкой вышел на перрон.

Толпа обнажила головы.

Восторженные крики «Да здравствует неутомимый борец за свободу Брешко-Брешковская!», «Слава бабушке русской революции» и т. п. огласили воздух. Несколько человек бросились к бабушки и стали целовать ее руки. Некоторые плакали от умиления.

Сама Брешко-Брешковская была глубоко растрогана этой встречей и горячо благодарила собравшихся и окруживших ее тесным кольцом.

— Не меня надо чествовать, — говорит скромно «бабушка», столько лет протомившаяся в казематах, на каторге, в ссылке. – Я человек маленький и сделала не больше десятков тысяч других. И теперь я так счастлива, что вижу Россию не в арестантском халате, а свободным гражданином!..

Над головой «бабушки» развивается большое красное знамя, которое держит один из встречающих.

А. Ф. Керенский, приветствуя Брешко-Брешковскую, напомнил ей их встречу на далекой Лене после знаменитого расстрела рабочих и говорит:

— Думали ли мы, что встретимся так скоро в совершенно иной обстановке.

Затем А. Ф. Керенский обращается к толпе с такими словами:

— Граждане, перед вами свободная бабушка русской революции, в ее лице мы чувствуем свободную Россию. Как бабушка вынесла и сохранила пыль души, из долголетней ссылки, так и русский народ вынес все и дождался своей свободы. Кто верит, тот выдержит. Революционный Петроград шлет низкий поклон этой русской гражданке – бабушке русской революции Е. К. Брешко-Брешковской.

Громовое «ура» и крики «Да здравствует великая бабушка» раздаются с новой силой.

Привет сестер милосердия.

К Е. К. Брешко-Брешковской подходит группа сестер милосердия. Одна из них держит красный стяг с надписью: «Дорогой бабушке – стойкому борцу за свободу русского народа. От резерва сестер милосердия». Другая сестра, старая подруга бабушки Л. Шаверда, делившая с нею одно время ссылку, подносит ей букет ландышей. Сестра милосердия Сындульская произносит прочувственное слово приветствия. <…>

— Благодарю вам, милые! Я не в силах выразить волнующих меня чувств, говорит Брешко-Брешковская. На глазах ее слезы.

Затем следовали приветствия солдат и рабочих.

В сопровождении всех присутствующих, Е. К. Брешко-Брешковская, под руку с А. Ф. Керенским, направилась к автомобилю, чтобы поехать в Таврический дворец.

Когда автомобиль тронулся, в воздухе замелькали сотни платков, раздались снова восторженные крики и многие долго еще тянулись вслед уезжавшей бабушке великой русской революции. <…>

Петроградская газета. – 1917. – 12 апр. (30 март). №75.

А. Ф. Керенский с помощниками. Фото К. Буллы. 1917 г.

Гражданин Керенский на 2-й или на 3-й день после принятия им на себя полномочий министра юстиции как-то обмолвился обещанием, что при его управлении «справедливостью» в России не будет ни одного несправедливо обиженного. И есть что-то в eгo характере, пылающем и прямом, что дает веру этому именно его слову. В него, по-видимому, вложено то «jus naturale» * , которое – говорю пo собственному опыту – пылает во всяком человеческом сердце особенно горячо. «Если эта гадость еще будет твориться, то вот я ложусь и умираю».

А если так, то не вытянет ли первый министр русской общиной юстиции, т.е. той юстиции, которую делают не одни министры, а делает русский народ «всем обчеством», как говорят в деревнях,- той мочалки, той жалкой мочалки, которую тянут уже двадцать лет русские люди и никак не могут ее вытянуть по той единственной причине, что «их превосходительствам это было неугодно»? «Превосходительствам» и светским и духовным. Именно снимет же, наконец, нарекание с так называемых «внебрачных» или «незаконнорожденных детей». И дело его просто, т. е. дело Керенского: войдя в Св. Синод, спросить: «Покажите мне в Евангелии место, где бы говорилось, что есть дети чистые и нечистые, грешные и негрешные, брачные и внебрачные». Где бы Христос осудил «внебрачных детей» и наименовал их «незаконнорожденными». Это есть двухвековая ложь нашего духовенства, которое умело отстаивать только «монастырские имения» (Арсений Мациевич при Екатерине) и «свою власть» (Никон), а не умело и не хотело отстоять право бедной, сиротливой, одинокой девушки иметь того, кто о ней позаботился бы в старости и помолился бы на могиле ее, когда она умрет. Пусть трепещет в Керенском jus naturale. Пусть он кричит, а не говорит. Пусть требует и добьется, а не «ходатайствует» и не «испрашивает», как было в старых комиссиях. И тут ему обер-прокурор Синода вовсе нипочем: это есть наше общее русское jus naturale, право каждого гражданина и гражданки иметь свое дитя. Уж если что «прочь», то это — «прочь». Никто не смеет давать человеку меньше прав, чем сколько имеет всякое животное, и всякая трава, и всякое дерево, кроме камней и монахов, единственно не имеющих детей.

Розанов В. В. Собрание сочинений. В чаду войны (Статьи и очерки 1916-1918 гг.). Т. 24. М.-СПб., 2008.
Впервые опубликовано: Новое время. — 1917. — 30 (17) март. №14729.

В 6 ч. утра мы были разбужены телеф<онным> звонком. Новый мин<истр> юст<иции> Керенский мне передал, что Совет Мин<истров> в полном его составе приедет ко мне через час. На самом деле они приехали только в 9½.

Великий князь Михаил Александрович. Дневник и переписка Великого князя Михаила Александровича. 1915-1918. М., 2012. С. 398

На фото: Отречение Великого князя Михаила Александровича. ГАРФ

Керенский остановился против «бывшего сановника» с видом вдохновенным:

– Иван Григорьевич Щегловитов – вы арестованы!

Властные грозные слова… «Лик его ужасен».

– Иван Григорьевич Щегловитов… Ваша жизнь в безопасности… Знайте: Государственная Дума не проливает крови.

Какое великодушие… «Он прекрасен…»

Шульгин В.В.Дни. Белград: Новое время, 1925. С. 171.

Зал заседаний Государственной Думы

Вернувшись в Екатерининский зал, я обратился с речью к заполнившей здание Думы толпе. У этих людей, пришедших сюда из всех районов города, не было ни малейших сомнений в том, что революция совершилась. Они хотели знать, как мы собираемся поступить со сторонниками царского режима, и требовали для них сурового наказания. Я объяснил, что самых опасных из них возьмут под стражу, однако толпа ни при каких условиях не должна брать в свои руки осуществление закона. Я потребовал не допускать кровопролития. На вопрос, кто будет арестован первым, я ответил, что им должен стать бывший министр юстиции, председатель Государственного совета Щегловитов. Я распорядился, чтобы его доставили непосредственно ко мне. Выяснилось, что некоторые из солдат Преображенского и Волынского полков по своей инициативе отправились арестовывать Протопопова, но тому удалось бежать. Однако в 4 часа пополудни я получил сообщение, что Щегловитов арестован и доставлен в Думу. Депутаты были этим крайне обескуражены, а умеренные призвали Родзянко освободить Щегловитова, поскольку как председатель законодательного органа он пользовался личной неприкосновенностью.

Я отправился к Щегловитову и обнаружил, что, окруженный толпой, он взят под стражу наспех созданной охраной. Там же я увидел Родзянко и нескольких других депутатов. На моих глазах Родзянко, дружески поздоровавшись с ним, пригласил его как «гостя» в свой кабинет. Я быстро встал между ними и сказал Родзянко: «Нет, Щегловитов не гость, и я не допущу его освобождения».

Повернувшись к Щегловитову, я спросил:

– Вы Иван Григорьевич Щегловитов?

– Да.

– Прошу вас следовать за мной. Вы арестованы. Ваша безопасность гарантируется.

Все отпрянули. Родзянко и его друзья в растерянности вернулись в свои кабинеты, а я отвел арестованного в министерские апартаменты, известные под названием «Правительственный павильон».

Это был отдельный флигель, состоявший из нескольких комфортабельных комнат, соединенный полукруглой галереей с главным залом Думы. В этих комнатах располагались министры, когда приезжали выступать в Думе. Поскольку павильон как таковой не считался помещением собственно Думы, то он находился под юрисдикцией правительства. Его обслуживал свой штат слуг, и депутатам не разрешалось входить туда без особого разрешения. Используя эти комнаты как место временного заключения, мы избежали, таким образом, превращения в тюремные камеры помещения самой Думы, а государственные чиновники получили возможность содержаться под стражей в своих собственных апартаментах.

Керенский А.Ф. Россия на историческом повороте. М., 1993. С. 138.

Родзянко М. В. Крушение империи и Государственная Дума и февральская 1917 года революция. М., 2002

Демьянов А. Моя служба при Временном правительстве // Архив русской революции. Т. IV. Берлин: Слово, 1922. С. 58-59.