Великий князь Михаил Александрович. Дневник и переписка Великого князя Михаила Александровича. 1915-1918. М., 2012. С. 401

Все царствование было как-то печально. И даже не печально, а неудачно — начиная с Ходынки, начиная с рокового удара саблею какого-то фанатика-самурая в Японии, — и до ужасной японской войны, и до теперешней громкой борьбы народов и цивилизаций. Печаль и неудача научила бы осторожности, бережливости, могла бы научить мысли неудачного человека уйти в тень и дать выдвинуться другим и ярким лицам. Таков был Вильгельм около Бисмарка, французские короли и королевы около Ришелье и Мазарини. Тогда относительное безмолвие и затененность венценосцев и государей как-то «обрабатываются» историею и «в общем результате» получается «хорошо», — получается даже блестяще. Неудача, а, пожалуй, даже, в общем, и очень большая удача русской истории заключалась в том, что «тени» и «безмолвие» не хотели в последний фазис русской истории, — все «говорили», все «делали», — зуб все более и более болел и пришлось его «вынуть руками».

«Неудача» бы — ничего. Но было упорство в неудаче и вот это была настоящая беда. Наконец, была безжалостность к стране, к населению, которое испытывало все эти   Experimenta in anima viva  . «Россия — не живодерня». И грозный народ восстал. Заклокотал и восстал. Улицы закружились.

* * *

Но забудем прошлое, хотя оно и незабываемо. Россия, само население, без затенений, лицом к лицу встала перед творчеством. «Ну-ка», — хочется сказать. Теперь Илье Муромцу никто не связывает ноги. Бесконечное поле труда… Я бы хотел сказать: радостного и бесконечно напряженного труда.

Розанов В. В. Собрание сочинений. В чаду войны (Статьи и очерки 1916-1918 гг.). Т. 24. М.-СПб., 2008.
Впервые опубликовано: Новое время. — 1917. — 21 (8) март. №14720.

Царскосельский госпиталь. Фото 1914-1916 гг.

Столько впечатлений, что вчера не в силах была взяться за перо. Об отречении узнала только 4-го утром, в Петрограде расклеено было 3-го вечером. Никогда не забуду этой минуты. Сыплется сплошной крупный снег, холодно, навстречу попался мастеровой, в руках листок «Известий». Попросила прочесть. Кругом толпа и пришлось читать не наедине роковые слова; отрекался за себя и за сына. Пять дней, и не стало монархии. Росчерк пера — и вековой уклад рухнул. Кругом тишина. Всех жуть охватила. Россия — и без Царя.

В лазарете гробовая тишина. Все потрясены, подавлены. Вера Игнатьевна рыдала, как дитя беспомощное. Ждали ведь конституционной монархии, и вдруг престол передан народу, впереди — республика. Вчера вышли все газеты, жадно читала все от доски до доски. Правительство выбрано идеальное, но деморализация армии — выборы солдатами начальства, выборы депутатов от врачей и санитаров — и становится опять жутко за наше будущее. Расшатанная дисциплина армии —  ведь это государственная смерть страны. Умирать идейно идут горсти, а массу гонит вперед железная организация, дисциплина. Неужели и с этим бичом новое правительство не справится и допустит агитационную заразу на фронте?

Чеботарева В. В Дворцовом лазарете в Царском Селе. Дневник: 14 июля 1915 — 5 января 1918. / Новый журнал. Кн. 181, 182. Нью-Йорк, 1990

Балтийский вокзал в Петрограде. Фото 1913-1914 гг.

В 11 ч. Дж<онсон> и я поехали на Балт<ийский> вокзал, нас сопровождали двое офицеров, а в другом моторе ехали двое юнкеров с винтовками. По дороге к нам присоединился Юзефович. Вокзал был переполнен ниж<ними> чин<ами>, всюду были пулеметы и ящики с патронами. Мы поехали с экстренным поездом, — со мною ехали Юзефович и Дж<онсон>. У вагона находилась рота, с кот<орой> я здоровался, а при уходе поезда собравшаяся толпа меня приветствовала. Около 1½  мы приехали в Гатчину. Я вздохнул с облегчением, когда, наконец, приехал домой. [Великий князь] Георгий М<ихайлович> живет у нас уже со вторника (он прибыл с фронта и решил остаться пока здесь). К завтраку пришли также адъютанты Георгия — кн. Эристов и [К. Д.] Нарышкин, живут они в вагоне на Варш<авском> вок<зале>. Днем и вообще весь день мы оставались дома и все время разговаривали, тем было много. К обеду Эристов и Нарышкин опять пришли. Погода была днем солнечная, ут<ром> вьюга, около 7°.

Порядок постепенно устанавливается.

Великий князь Михаил Александрович. Дневник и переписка Великого князя Михаила Александровича. 1915-1918. М., 2012. С. 398-399

Великий Князь Михаил Александрович и графиня Н.С. Брасова. Париж 1913 г.

Дорогая Наташа,

Только два слова. Благодарю тебя за письмо. Надеюсь выехать сегодня ночью или завтра утром. Страшно занят и крайне утомлен. Много интересного расскажу.

Нежно тебя целую.

Весь твой Миша.

Ольга П., Алеша и Дж<онсон> шлют тебе сердечный привет и очень много о тебе думают.

Немного задержи мужа М. До моего возвращения, шлю ему привет. Обнимаю тебя и крещу много раз.

Письмо Великого князя Михаила Александровича – Н. С. Брасовой от 3 марта 1917 г. / Великий князь Михаил Александрович. Дневник и переписка Великого князя Михаила Александровича. 1915-1918. М., 2012. С. 499.

Митинг на Якорной площади в Кронштадте. Март 1917 г.

На пятый день по улицам Петрограда непрерывно тянулись демонстрации с красными знаменами и пением революционных песен. Все были украшены красными бантами. На всех лицах — ликование. Только несколько странно: вместе с голодными рабочими, работницами и студентами с красными бантами идут упитанные, разжиревшие буржуи и тоже поют: «Долго в цепях нас держали, долго нас голод томил»… Бедные! Где же это они изголодались, истомились? Впрочем, некогда в этом разбираться…

Вечером уезжаю в Гельсингфорс. В этом же поезде едет делегация во главе со Скобелевым. По дороге масса всевозможных рассказов, разговоров. Рассказывают, как Вирена в Кронштадте выводили на Соборную площадь и ставили под винтовку. Стронский стоял под винтовкой с полной выкладкой; в Гельсингфорсе, прямо к пристани, было прислано несколько распечатанных вагонов водки и спирта, но матросы пить не стали, а все уничтожили. Командир бригады, бывший командир броненосца «Император Павел I», стоя на коленях, просил отпустить его и обещал раздать все из буфета и выдавать на обед двойную порцию… Когда началось восстание и корабли уже были в руках матросов, новый командир броненосца «Император Павел I» капитан Дмитриев 5-й попросил вывести его на верхнюю палубу посмотреть, что творится на белом свете. Увидев везде красные огни, перекрестился и со слезами на глазах сказал: «Так и нужно». Торжественнее всего было избрание нового командующего флотом — адмирала Максимова.

Как из рога изобилия, лились все новые и новые рассказы. Несмотря на сильную усталость, спать не хотелось. С трепетом высчитывали минуты, когда прибудем в Гельсингфорс, на месте больше увидишь и узнаешь.

Дыбенко П. Е. Из недр царского флота к Великому Октябрю. М., 1958

Утром получил ответное письмо от [М.В.]Родзянко. Нас не беспокоили за день. Езда на автом<обилях> продолжалась, стрельба прекратилась, солдаты заполняли все улицы, не обращая никакого внимания на офицеров, — вообще должен прибавить, что все последние дни царила полная анархия. Юзефович приехал из Царского [Села] около 5 ч., также заехали и Капнисты. Был веч<ером> [великий князь] Николай М<ихайлович>, кот<орый> носит исключительно штатское, а вместо сапог калоши, кн. [О.П.Путятина] заметила, что калоши, вероятно, надеты на голую ногу.

Великий князь Михаил Александрович. Дневник и переписка Великого князя Михаила Александровича. 1915-1918. М., 2012. С. 398

Сердечно благодарю тебя за письмо. События развиваются с ужасающей быстротой. Мне необходимо быть здесь в эти дни, и будь совершенно спокойна за меня. Недавно приходила депутация, в состав которой входили военные. Представил мне эту депутацию директор-распорядитель общественных металлических заводов. Я подписал манифест  * , который должен быть подписан Государем. На нем уже подписи Павла А<лександровича> и Кирилла <Владимировича> и теперь моя как старших вел<иких> князей. Этим манифестом начнется новое существование России. Возможно, что поеду в Г<осударственную> Думу сегодня же, а может быть, завтра. Вообще рассчитываю, что увидимся не сегодня завтра. Сегодня пришли Алеша и Воронцовы[- Дашковы]. Ужасно грущу, что мы не вместе, люблю тебя всем сердцем.

Да хранит тебя Бог, моя нежная Наташа.

Весь твой Миша.

Письмо Великого князя Михаила Александровича – Н. С. Брасовой от 1 марта 1917 г. / Великий князь Михаил Александрович. Дневник и переписка Великого князя Михаила Александровича. 1915-1918. М., 2012. С. 499.

Временный комитет Государственной Думы. Март 1917 года.

Утром обходили квартиры дома Преоб<раженцы>, к нам не вошли, кн. [О.П.Путятина] очень волновалась. В 12½  пришла и депутация в числе нескольких офицеров и присяжного поверенного [Н.Н.]Иванова. Они просили меня подписаться под проектом  манифеста , где уже были подписи [великих князей] д<яди> П<авла> [Александровича] и К<ирилла> [Владимировича]. В манифесте этом Гос<ударь> даровал полную конституцию. Днем были Воронцовы[-Дашковы] и [Н.А] Врангель. Вечером был Клопов, кот<орый> пробыл до 3½  ночи. Я написал письмо [М.В.] Родзянко. На улицах продолжалась, как вчера, та же езда на автом<обилях>, стрельба. Преобр<аженцы> проходили с музыкой. Слышали о нескольких убийствах по соседству, совершенных солдатами, между прочим, гр<афа> Штакельберга. Ники должен был приехать сегодня из Ставки, но не приехал, и неизвестно было, где находится поезд, по слухам говорили, что поезд в Бологом. Вся власть сосредоточилась в руках временного комитета, кот<орому> очень тяжело, ввиду сильного давления на него со стороны  союза  рабочих и солдатских депутатов. Родзянко должен был ко мне приехать, но не мог этого исполнить. Алеша пришел около 2 ч. и остался на ночь. Веч<ером> пришел [великий князь] Н<иколай> М<ихаилович>.

Великий князь Михаил Александрович. Дневник и переписка Великого князя Михаила Александровича. 1915-1918. М., 2012. С. 397-398

На следующий день, в 11 часов, стали подходить к Таврическому полк за полком с красными знаменами, с криками «ура». Они дают клятву наскоро избранному правительству, даже не зная, кто избран и что это за правительство. Милюков и Родзянко  встречают солдат приветственными речами. Тут же идет торг: кого посадить на престол? На улицах толпятся люди, жестикулируют руками, горячо спорят между собой. Везде в среде спорщиков вы услышите одно и то же. Одни кричат: «Надо требовать на престол Михаила», другие хотят президентом Родзянко и передачу власти думе. Кое-где раздаются слабенькие голоса: «Власть передать Петроградскому Совету, а потом разберемся — кому».

Дыбенко П. Е. Из недр царского флота к Великому Октябрю. М., 1958

Милый Николай,

Очень прошу тебя приютить состоящего при мне ген<нерал>-м<айора> барона [Н. А.] Врангеля, т. к., находясь в частной квартире, я лишен возможности иметь его при себе. У него пропуск из Государственной Думы. Приветствую тебя с приездом. Обнимаю тебя.

Миша.

Повидаемся завтра.

Письмо Великого князя Михаила Александровича – великому князю Николаю Михайловичу 1 марта 1917 г. / Великий князь Михаил Александрович. Дневник и переписка Великого князя Михаила Александровича. 1915-1918. М., 2012. С. 498.

На фото: Великий князь Николай Михайлович

Тавричевский дворец в дни Февральской революции.

Тавричевский дворец в дни Февральской революции.

Тавричевский дворец в дни Февральской революции.

Далеко за полночь, после освобождения Тучкова моста от жандармов, с поручениями от Выборгской стороны еду в Таврический: там, говорят, главный штаб, еду связаться, доставить донесения и получить указания. Но увы! В Таврическом полная неразбериха. К утру, уже выбившись из сил, мертвецки уснул на перевязочном пункте Выборгской стороны. Проснулся около 12 часов. Возле дома шла усиленная трескотня. Засевшие на чердаке полицейские и один священник отстреливались из пулемета и винтовки.

Остаток дня ушел на борьбу с полицейскими засадами. Многие полицейские засели на колокольнях церквей и оттуда расстреливали восставших рабочих из пулеметов. Вечер и ночь были богаты разнообразными впечатлениями: во многих местах Петрограда красные огненные языки уничтожили документы полицейских участков и сыскных отделений. В Таврический ежеминутно тащили жандармов, полицейских, попов, сопротивлявшихся офицеров. Из уст в уста передавалась весть об аресте Протопопова и Штюрмера.

Дыбенко П. Е. Из недр царского флота к Великому Октябрю. М., 1958

Моя дорогая,

Пишу тебе несколько слов, чтобы успокоить тебя. Нахожусь у О. П. [Путятиной], куда прибыли с Д<жонсконом> из того места, откуда я тебе телефонировал. – Это было около 6 ч. ут<ра>. – Сделал это ввиду того, что дальнейшее пребывание у Растрелли было во многих отношениях неудобным. Д<жонсон> просил Алешу по возможности сообщить тебе о месте нового нашего пребывания, но не знаю, успели ли они это сделать, т. к. с 6 ч. ут<ра> телефоны и телеграфы перестали работать. Мозги наши не дремлют, и на очереди стоит вопрос о том, как войти в сношение с представителем того края, где мы арендуем имение. Папаня возвращается завтра утром. – Мысленно все временно с тобою, моя дорогая, крепко тебя обнимаю и нежно целую, надеюсь, скоро увидимся. – О. П. [Путятина] тебя целует, Д<жонсон> целует ручки.

Целую детей, поклон Miss N.

Fish also * .

Письмо Великого князя Михаила Александровича – Н. С. Брасовой от 28 февраля 1917 г. / Великий князь Михаил Александрович. Дневник и переписка Великого князя Михаила Александровича. 1915-1918. М., 2012. С. 498.

На фото: Супруги Великий князь Михаил Александрович и Наталья Брасова

Великий князь Михаил Александрович. Дневник и переписка Великого князя Михаила Александровича. 1915-1918. М., 2012. С. 397

Зал заседаний Государственной Думы

Вернувшись в Екатерининский зал, я обратился с речью к заполнившей здание Думы толпе. У этих людей, пришедших сюда из всех районов города, не было ни малейших сомнений в том, что революция совершилась. Они хотели знать, как мы собираемся поступить со сторонниками царского режима, и требовали для них сурового наказания. Я объяснил, что самых опасных из них возьмут под стражу, однако толпа ни при каких условиях не должна брать в свои руки осуществление закона. Я потребовал не допускать кровопролития. На вопрос, кто будет арестован первым, я ответил, что им должен стать бывший министр юстиции, председатель Государственного совета Щегловитов. Я распорядился, чтобы его доставили непосредственно ко мне. Выяснилось, что некоторые из солдат Преображенского и Волынского полков по своей инициативе отправились арестовывать Протопопова, но тому удалось бежать. Однако в 4 часа пополудни я получил сообщение, что Щегловитов арестован и доставлен в Думу. Депутаты были этим крайне обескуражены, а умеренные призвали Родзянко освободить Щегловитова, поскольку как председатель законодательного органа он пользовался личной неприкосновенностью.

Я отправился к Щегловитову и обнаружил, что, окруженный толпой, он взят под стражу наспех созданной охраной. Там же я увидел Родзянко и нескольких других депутатов. На моих глазах Родзянко, дружески поздоровавшись с ним, пригласил его как «гостя» в свой кабинет. Я быстро встал между ними и сказал Родзянко: «Нет, Щегловитов не гость, и я не допущу его освобождения».

Повернувшись к Щегловитову, я спросил:

– Вы Иван Григорьевич Щегловитов?

– Да.

– Прошу вас следовать за мной. Вы арестованы. Ваша безопасность гарантируется.

Все отпрянули. Родзянко и его друзья в растерянности вернулись в свои кабинеты, а я отвел арестованного в министерские апартаменты, известные под названием «Правительственный павильон».

Это был отдельный флигель, состоявший из нескольких комфортабельных комнат, соединенный полукруглой галереей с главным залом Думы. В этих комнатах располагались министры, когда приезжали выступать в Думе. Поскольку павильон как таковой не считался помещением собственно Думы, то он находился под юрисдикцией правительства. Его обслуживал свой штат слуг, и депутатам не разрешалось входить туда без особого разрешения. Используя эти комнаты как место временного заключения, мы избежали, таким образом, превращения в тюремные камеры помещения самой Думы, а государственные чиновники получили возможность содержаться под стражей в своих собственных апартаментах.

Керенский А.Ф. Россия на историческом повороте. М., 1993. С. 138.

Родзянко М. В. Крушение империи и Государственная Дума и февральская 1917 года революция. М., 2002

Нерешительность Великого Князя Михаила Александровича способствовала тому, что благоприятный момент был упущен.

Вместо того чтобы принять активные меры и собрать вокруг себя еще не поколебленные в смысле дисциплины части Петроградского гарнизона, Великий Князь Михаил Александрович повел по прямому проводу переговоры с Императором Николаем II, получил в своих указаниях полный отказ, и, таким образом, в этом отношении попытка Государственной Думы потерпела неудачу.

При этой беседе с Великим Князем и вышеназванными членами Государственной Думы присутствовал и Председатель Совета Министров князь Голицын. Несмотря на все убеждения в том, что ему надлежит выйти в отставку, что это облегчит Государю Императору разрешение назревающего и все возрастающего конфликта, князь Голицын оставался неумолимым в своем решении, объяснив, что в минуту опасности он своей должности не оставит, считая это позорным бегством, и этим только еще больше усложнил и запутал создавшееся положение.

Родзянко М. В. Крушение империи и Государственная Дума и февральская 1917 года революция. М., 2002

В 5 ч. с экстренным поездом Дж<онсон> и я поехали в Петроград. В Мариинском дворце совещался с М.В.Родзянко, Некрасовым, Савичем, Дмитрюковым. Потом пришли кн. [Н.Д.]Голицын, ген. Беляев и [С.Е.]Крыжановский. Когда мы приехали в Петроград, то было сравнительно тихо, к 9 ч. стрельба по улицам уже началась и почти все войска стали революционными, старая власть больше не существовала, — ввиду этого образовался временно-исполнительный комитет, кот<орый> и начал отдавать распоряжения и приказания. В состав комитета входили: несколько членов Гос<ударственной> Д<умы> под председ<ательством> Родзянко. Я поехал в 9 ч. на Мойку к военному мин<истру> и передал по аппарату юзе ген. [М.В.]Алексееву (в Могилев) для передачи Ники те меры, кот<орые> [необходимо] принять немедленно для успокоения начавшейся революции, а именно отставка всего кабинета, затем поручить кн. [Г.Е.] Львову выбрать новый кабинет по своему усмотрению. Я прибавил, что ответ должен быть дан теперь же, т.к. время не терпит, каждый час дорог. Ответ был следующий: никаких перемен не делать до моего приезда в личном составе. Отъезд из Ставки назначен завтра к 2.30 дня. — Увы, после этой неудачной попытки помочь делу я собирался уехать обратно в Гатчину, но выехать нельзя было, шла сильная стрельба, пулеметная, также и ручные гранаты взрывались. В 3 ч. ген. Беляеву советовали переехать в Зимний дворец, где был ген. Хабалов, команд<ующий> Петро<градским> воен<ным> округом. К этому времени стихло. Дж<онсон> и я поехали в нашем моторе по Гороховой, по Набережной до Ник<олаевского> моста, затем налево, рассчитывая проехать на вокзал мимо [храма] Николы Морского, но тут мы поняли, что ехать дальше более чем рискованно, — всюду встречались революционные отряды и патрули, — около церкви Благовещения нам кричали стой, стой, но мы благополучно проскочили, но конвоирующий пас автомобиль был арестован. Ехать дальше нам не удалось, и мы свернули влево и решили ехать к Зимнему. Там были ген<ералы> Беляев и Хабалов, в распоряжении кот<орых> было около 1000 чел., часть батальона Преобр<аженского> п<олка>, 1 рота Гвар<дейского> эк<ипажа> и 1 Донской каз<ачий> п<олк>. Мне удалось убедить генералов не защищать дворец, как ими было решено, и вывести людей до рассвета из Зимнего и этим избежать неминуемого разгрома дворца революционными войсками. Бедный ген. Комаров был мне очень благодарен за такое мое содействие. В 5 ч. Дж<онсон> и я решили покинуть Зимний и перешли на Миллионную, 12, к кн. [О.П.]Путятиной, где легли в кабинете у кн<язя> на диванах.

Великий князь Михаил Александрович. Дневник и переписка Великого князя Михаила Александровича. 1915-1918. М., 2012. С. 396.

На фото: Кабинет Николая II в Зимнем дворце. 1917 г.

Перестрелка на набережной реки Мойки в Петрограде.

Встали поздно. В 2 ч. Дж<онсон> и я поехали с экстренным [поездом] в Петроград. В вагоне завтракали. Я поехал прямо к [великой княгине] Ксении [Александровне]; с нею в Петропавловский собор на панихиду, — кроме нас никого не было. Потом мы вернулись к ней. В 3½  я поехал к кн. [О.П.]Путятиной, где были Дж<онсон> и М-me [М.Г.]Донич. Мы там пили чай, затем Дж<онсон> и я поехали на вокзал и в 4,25 поехали в Гатчину. По приезде домой приехал [Н.Н.]Донич и сидел до 7 ч. До обеда я делал гимнастику. Вечером пришел Крестьянов и сидел до 12 ч. Погода была солнечная, около 5 гр<адусов>, на солнце таяло.

Беспорядки в Петрограде усилились, на Суворовском прос<пекте> и Знаменской убитых было около 200 чел.

Великий князь Михаил Александрович. Дневник и переписка Великого князя Михаила Александровича. 1915-1918. М., 2012. С. 396.

В 10ч. поехали в Петроград. Я принимал в Управлении до 1¼, затем завтракали у Алеши. Днем Наташа поехала по делам, а я принял [Н.А.] Врангеля, затем Клопова, затем Юзефовича. После чая стригся, потом играл на гитаре с Доменичи, только очень недолго. В 7 ч. мы все поехали обедать к Капнистам, где были Ольга П<авловна> [Путятина] и кн. Урусов. В 8½ Н<аташа>, О<льга> П<авловна> и Дж<онсон> поехали в Мих<айловский> театр, а Алеша и я в 9½ поехали к нему на квартиру, где мы занимались до 12 ч. Затем с Наташей и Дж<онсоном> я поехал на вокзал и в Гатчину, — мисс Ним с нами также ехала. Погода была пасмурная, около 5 гр<адусов>.

Сегодня были беспорядки на Невском пр<оспекте>. Ходили рабочие с красными флагами, бросали в полицию ручные гранаты и бутылки, войскам пришлось стрелять. Главная причина беспорядков — отсутствие муки.

Великий князь Михаил Александрович. Дневник и переписка Великого князя Михаила Александровича. 1915-1918. М., 2012. С. 395-396.

25 февраля *  я по телефону в Гатчину дал знать Великому Князю Михаилу Александровичу о происходившем и о том, что ему сейчас же нужно приехать в столицу, ввиду нарастающих событий.

— Родзянко М. В. Крушение империи и Государственная Дума и февральская 1917 года революция. М., 2002

Головин А. Я. Маскарадный зал. Эскиз декораций к драме М. Ю. Лермонтова «Маскарад», 1917

После спектакля — традиционное чествование.

Волнительный момент для юбиляра. Не скажу, чтобы он был очень приятен для него. Правда, тут всегда подводится итог целого периода его сценической деятельности. Это далеко не лишне и имеет свое значение и известную долю пользы и для самого театра. Все же было бы хорошо, если б, — как бы это получше выразиться?.. — ну, скажем, если б побольше тут было искренности. Этим я совсем не хочу сказать, что все, что говорится и читается в приветствиях юбиляру, абсолютно неискренне — нет. Но почти всегда чувствуется некоторый перегиб, а главное — до крайности шаблонно…

Но правде сказать, мне хотелось избежать открытого чествования, и еще накануне я обращался к В. А. Теляковскому с просьбой придать всему более интимный характер и, по крайней мере, не подымать занавеса. Но, получив ответ, что нельзя нарушать раз установленный обычай и было бы неудобно лишать публику участия в празднике, я должен был подвергнуться общей участи юбиляров.

Чтобы не задерживать публику, мне посоветовали не переодеваться, а остаться в костюме Арбенина, сняв только грим. Чествование решили делать в декорации восьмой картины «Маскарада» — пышная декорация парадного бального зала с малахитовыми колоннами как раз подходила для подобного торжества.

Когда все было приготовлено, пришли за мной Е. Н. Рощина-Инсарова, как премьерша труппы, и Ю. В. Корвин-Круковский, как старейший в то время из моих товарищей, и, взяв меня под руки, как это полагалось в таких случаях по ритуалу, повели на сцену.

— Идите, идите скорее, — говорит мне по дороге Е. Н. Рощина-Инсарова. — Не знаю, попадем ли сегодня домой…

— А что? — недоуменно спрашиваю я.

— Как что? Разве вы не слышите? Стреляют на улице…

Я прислушался… И точно, где-то глухо, в отдалении, раздавались выстрелы. Раньше до моего слуха они не долетали, вероятно, от весьма понятного волнения. Помимо юбилея, который так или иначе не мог не волновать меня, в тот же вечер решалась судьба спектакля, интересом которого мы жили столько времени, вкладывая в него много труда, энергии и любви. И не мудрено, что я был всецело поглощен им. А между тем в это самое время за стенами театра, на улицах и площадях столицы уже начался пролог к историческим событиям громадного значения.

Когда меня вывели на сцену, я оказался в блестящем окружении: собралась вся труппа Александринского театра, представители всех театров столицы, литераторы, художники, научные деятели и представители разных организаций. Большинство во фраках, а дамы в вечерних туалетах… На авансцене — корзины с цветами, лавровые венки, множество ценных подарков. При моем появлении публика встала и не садилась в продолжение всего чествования.

Наконец главный режиссер Александринского театра Е П. Карпов выходит вперед и громко, отчетливо произносит:

— Заслуженному артисту императорских театров Юрию Михайловичу Юрьеву от его императорского величества государя императора, — и подает мне футляр с золотым портсигаром, украшенным бриллиантовым орлом.

Когда затем Е. П. Карпов дал знак публике, чтоб продолжать дальше, наступила тишина, — и в наступившей тишине где-то совсем недалеко от театра отчетливо раздался громкий выстрел. Когда я вспоминаю этот момент, он кажется мне особенно знаменательным: поднесение «высочайшего подарка» под аккомпанемент выстрелов — предвестников революции — своеобразная гримаса кануна свержения императорской власти…

Юрьев Ю. М. Записки. Т. 2. М., 1963

Невский проспект в дни революции. Фото из коллекции Иона Дическу

Знаменская площадь (Площадь Восстания). Фото из коллекции Иона Дическу

Поезд быстро несется вперед. Последняя остановка. Промелькнул Белый Остров, и поезд приближается к городу. Сидящие в вагоне матросы, прильнув к окну, силились что-то рассмотреть в окружающей обстановке. Но кругом было пусто. Лишь яркие солнечные лучи, как бы изголодавшиеся, поедали снежный покров. Резко пронесся свисток паровоза, и через две — три минуты поезд остановился у дебаркадера Финляндского вокзала. Вокзал пуст. Кругом гробовая тишина. Быстро озираясь, проходим через вокзал, охраняемый усиленными патрулями жандармов и конных городовых. Мелькает мысль, можно ли пройти в город. Тут же спрашиваем у городового, В ответ: «Куда?»

— К Невскому.

— Нельзя.

На мостах и тропинках, ведущих через Неву, усиленные заставы городовых и солдат. В центр города никого не пропускают. Спешу к знакомым на Выборгскую. При входе в квартиру — несколько изумленные взоры и возглас:

— Как! Пропустили из Финляндии? Матросы идут на поддержку?

Ничего не понимаю.

— Скажите в чем дело?

Лица знакомых несколько омрачаются и недоумевающе спрашивают:

— Как, неужели не знаете? Ведь в Петрограде началось восстание — революция. Вчера на Невском жандармы пытались разогнать демонстрацию голодных рабочих и женщин, но ничего не могли сделать. На помощь жандармам были посланы казаки. Те проехали по улицам, но никого из демонстрантов не тронули. Перед рабочими-демонстрантами на Невском выступил с речью студент. Жандармский офицер пытался его зарубить, но казаки и рабочие не дали. По городу запрещено ходить без разрешения. Везде по улицам расставлены войска, казаки и жандармы, но рабочие прорываются через заставы и проникают на Невский и Литейный. Сегодня вновь ожидается массовое выступление рабочих и солдат. Говорят, что с фронта идут войска. В Кронштадте тоже началось восстание…

Все это так быстро передавалось и было так неожиданно, что сразу было трудно разобраться. Но возбужденное и одновременно радостное настроение передававшего говорило о том, что рабочие, начав борьбу против подгнившего царизма и шайки царских грабителей, не отступят, не добившись победы.

— Хорошо, дайте умыться, через час я кое-что узнаю более детально от своих друзей, если сумею к ним пробраться.

Но не прошло и получаса, как послышалась ружейная стрельба. По улице промчались два грузовых автомобиля с вооруженными рабочими, студентами, женщинами. Стрельбой полицейских автомобили были остановлены. На автомобиле падает раненая женщина. Остальное быстро выскакивают, прячутся за автомобиль и начинают отстреливаться. Кто-то около автомобиля возится с пулеметом. Подбегаю, схватываю пулемет и открываю стрельбу по полицейским. А из-за заборов и угла улицы в полицейских летят камни и поленья. Через несколько минут полицейские сдаются. Двое из них убиты. Ко мне обращается студент:

— Вот хорошо, вы, конечно, с нами поедете, не правда ли?

— Да, я с вами. Но скажите, что творится в городе?

— В городе восстание. Есть сведения, что присоединился Волынский полк и выступил на улицу.

Едем в Московский полк. Подъезжаем к казармам. Около казарм стоят грузовые автомобили с красными флагами. Полк колеблется. После кратких переговоров полк переходит на сторону восставших.

Революция началась… Судорожно сжималось сердце при мысли: как хорошо было бы теперь бросить хотя один отряд моряков в Петроград! Началось ли восстание во флоте? Ведь никто ничего не знал! Кто руководит восстанием? К кому обращаться? На эти вопросы никто в эти минуты не дал бы ответа. Народ поднялся стихийно, без руководства, без указаний и управления. Петроград объят пламенем восстания. На улицах льется кровь. Воздвигаются одни за другими баррикады.

Дыбенко П. Е. Из недр царского флота к Великому Октябрю. М., 1958