В воскресенье 29-го октября   *  по инициативе Бежицкой организации была созвана конференция РСДРП «объединенной» Брянского района. Конференцию можно признать удачной, так как были предоставлены почти все организации района, представлены были, кроме, конечно, бежцкой организации, Брянск, Радица Дятьково, Ивот, Старь, Стеклянная Радица, Бытошь и Дубровка.

Целью созыва конференции было — вопрос о выборах в Учредительное Собрание.

Докладчиком по этому вопросу было указано, что на долю организаций района и главным образом Бежицкой организации, выпала задача провести избирательную кампанию по целым 4 уездам Орловской губернии, по Брянскому, Свевскому,  Трубчевскому и частью Карачевскому. Во всем этом обширном районе мы теперь же должны повести самую усиленную агитацию. Но для того, чтобы наша работа была более планомерной, нам необходимо создать руководящий центр, который бы взял на себя руководство по ведению кампании. После прений по докладу было решено создать Районное Бюро из 5 человек, составленное из 3-х представителей Бежицкой организации,  1 от Брянска и 1 из Мальцевского района. Дальнейшая работа конференции свелась к обсуждению плана ведения избирательной кампании, который был предложен избирательной комиссией бежицкой организации. Основные черты этого плана таковы: для обслуживания района с литературной стороны Бежицкой организацией заготавливается 5 экземпляров летучек по 20.000 каждого экземпляра, воззвание к женщинам, в таком же количестве, что и летучки и кроме того кандидатский список, снабженный также обращением к избирателям. Что же касается листовок, объясняющих нашу партийную платформу, то печатание листовок берет на себя Губернское Бюро и будет высылать на наш район по 20.000 каждой листовки.

Затем Бежицкая организация заказала 2.000 афишных плакатов и таким образом с литературной стороны наш район до некоторой степени будет обслужен. Что же касается устной пропаганды, то Бежицкая организация создала кадр работников в 30 человек, которые и возьмут на себя ведение устной агитации. Кроме этих 30 человек выделено в местный Совет Р[абочих] Д[епутатов] 3 человека, а также в Брянское Районное Бюро Советов, 6 человек, на обязанности которых также лежит ведение устной агитации. Затем кандидаты в Учредительное Собрание от партии объедут район и т. д. Вот в сущности тот план, который предложила Бежицкая организация и этот план был принят, при чем каждая из входящих в конференцию организация должна в самый непродолжительный срок выделить из себя возможный кадр работников, а также выяснить какое количество листков нужно каждой из организации.

Прения вызвал вопрос о работе в деревне,  так как было выдвинуто пожелание, чтобы избирательная агитация велась главным образом в рабочих поселках. и на это надо обращать усиленное внимание, в противном случае, если мы зададимся целью обслужить весь этот район полностью, то у нас не хватит сил и фактически впечатление от нашей работы останется слабое и потому в целях экономии сил нам не нужно задаваться слишком широкими планами, а обратить главное и усиленное внимание на рабочие поселки и промышленные деревни. В результате прений принято решение, что и в деревне должна вестись необходимая работа, так как если мы не будем там работать должным образом, то там могут отдавать голоса за лиц, присутствие которых в Учредительном Собрании будет для нас в высокой степени нежелательным и в деревне могут пройти, напр. кадеты и т. п. <…>

Дело социал-демократа. — 1917. — 20 (7) ноя. (№87)

В 11 ч. Наташа, дети, Александр Н<иколаевич> [Шлейфер] и я поехали в Реальное уч<илище> [в церковь] к обедне. Потом прокатились на автом<обиле> мимо дворца, на плацу стоит орудие. Днем Наташа, Дж<онсон>, А.Н. [Шлейфер] и я гуляли, пошли к Приорату, прошли мимо дома, затем то место, где играет музыка, повернули налево и вышли около Реального уч<илища>. Домой возвратились по Багговутовской в 4 ч. 40 м. (Н<аташа> устала и возвратилась на извозчике.) До обедая играл на гитаре. Вечером Н<аташа> прилегла на моем диване, а мужчины играли на бильярде. После веч<ернего> чая Дж<онсон> поехал во дворец за новостями, кот<орые> следующие:

Керенский продолжает пребывать в Гатчине, — Царское [Село] взято с боем, на Александровской бой продолжается, — в Петрограде идет сражение между Павловским уч<илищем> и большевиками, — телефонная станция вновь перешла к больш<евикам> — по слухам, Государственный банк громят, — среди частей гарнизона идет частичный раскол.

Погода была темная, туманная, 4° теп<ла>. После чая у нас были: Елена К<онстантиновна> [Гаврилюк] и Рейер.

Великий князь Михаил Александрович. Дневник и переписка Великого князя Михаила Александровича. 1915-1918. М., 2012. С. 472

 

Призыв
(На мотив: «Вихри враждебные»).

Россия, Россия оковы сорвала,
Красное знамя высоко подняв;
Свободу и счастье всем сердцем поняла,
Ногами тиранство и злобу поправ!
Долой, угнетатели, прочь вы с дороги.
Теперь не мешайте свободно нам жить.
Крепка наша вера в победу о вороги;
В неволе и рабстве вторично не быть!
Цепи железные мигом распались
И бывшие стали враги; не страшны
Невзгоды, страдания сзади остались –
Сомкните ж теснее, друзья, вы ряды!

К. Федоров.

Брянский рабочий. – 1917. – 11 ноя. (29 окт.). (№41).

На третью ночь перестрелка снова стихла, и стало слышно, как кто-то кричал на бульваре неуверенным надсаженным голосом:

— Викжель (так тогда назывался «Всероссийский союз железнодорожников») настоятельно предлагает сторонам прекратить огонь и выслать парламентеров! Для переговоров о перемирии! Не стрелять! Посредник — представитель Викжеля — будет ждать десять минут. Не стрелять!

Наступила неправдоподобная тишина — такая, что было слышно, как скрежещут от ветра изорванные пулями вывески.

В тусклом зареве догоравшей аптеки я смотрел на часы. Все молча следили за мной. Секундная стрелка бежала по кругу, как будто быстрее, чем всегда. Пять минут! Семь минут! Неужели юнкера не сдадутся? Десять минут!

Прогремел одинокий выстрел, за ним — второй, и сразу, как шквал, нарастая, загрохотала перестрелка.

Потом со стороны Арбатской площади раздалось несколько пушечных ударов, и в соседнем доме за высоким брандмауэром что-то гулко обрушилось. Над крышей дома, медленно завиваясь, поднялся столб огня.

Как выяснилось, юнкера подожгли соседний дом снарядами, чтобы не дать красногвардейцам захватить его. Дом этот, говоря языком военных реляций, господствовал над местностью.

Этот второй пожар был гораздо опаснее, чем пожар аптеки. К нам на двор уже летели, лязгая, искореженные огнем железные листы и горящие головни. Мы заливали их своими жалкими запасами воды.

Старый пекарь уверял, что опасность пройдет, как только в соседнем доме прогорит верхний этаж. Конечно, если не обрушится брандмауэр. Мы соглашались с ним, хотя хорошо сознавали, что наше положение довольно отчаянное.

В эту же ночь во двор, освещенный пожаром с такой силой, что была видна каждая соринка на камнях, через выбитое окно первого этажа каким-то чудом пролез с Тверского бульвара человек в подпоясанном солдатским кушаком сером пиджаке, с маузером на боку, в очках и с русой бородкой. Он был похож на Добролюбова.

— Спокойно! — крикнул он. — Жильцы — ко мне! Мы договорились с юнкерами. Сейчас и мы и они прекратим огонь, чтобы вывести из этого дома детей и женщин. Только детей и женщин! Мужчин выпускать не будут. Ваше положение аховое, — дом с часу на час загорится. Поэтому мужчины, по-моему, могут тоже рискнуть. Но, конечно, только после того, как выйдут дети и женщины. Выходить через Тверской бульвар на Бронную. Идти поодиночке. Соберитесь в подворотне.

Человек этот так же быстро исчез, как и появился.

Все собрались в подворотне. Огонь затих, и первой засеменила через бульвар наша старая нянька с двумя девочками. За ней перебежали остальные женщины.

Пока женщины перебегали бульвар, красногвардейцы начали перекрикиваться с юнкерами.

— Эй вы, темляки-сопляки! — кричали красногвардейцы. — Хватит дурить! Бросай оружие!

— У нас присяга! — кричали в ответ юнкера.

— Кому присягали? Керенскому? Он, сукин кот, удрал к немцам.

— России мы присягали, а не Керенскому!

— А мы и есть Россия! — кричали красногвардейцы. — Соображать надо!

Как только прошли женщины, из подворотни выскочил старый пекарь. За ним должен был бежать я. Но сразу же со стороны юнкеров ударила пулеметная очередь и отколола угол подворотни. Пекарь бросился назад. Снова загремели выстрелы и полетели на тротуар битый кирпич, стекло и щепки.

Мы вернулись в дворницкую.

Пекарь выругался и сказал мне:

— Эх, кабы мы прорвались! Пошли бы с тобой в красногвардейцы. Тебя бы со мной обязательно взяли, хоть ты и студент. Как ни верти, а Россия остается одна. Наша Россия. А ихняя уже смердит ладаном.

Я вспомнил недавние крики красногвардейцев: «А мы и есть Россия!» — и внезапно с необыкновенной ясностью и новизной представил себе стертое от частого употребления понятие «гуща народа». Да, я принадлежу к этой «гуще народа». Я чувствую себя своим среди этих мастеровых, крестьян, рабочих, солдат, среди того великого простонародья, из которого вышли и Глеб Успенский, и Лесков, и Никитин, и Горький, и тысячи талантливых наших людей.

— Ну что ж, — ответил я пекарю. — Мне без своего народа не жить. Это я знаю.

— То-то! — сказал пекарь и усмехнулся. — Ты одной руки с нами держись, милый. Не отставай.

Паустовский К. Г. Повесть о жизни. В 2 т. М., 2007

От Комиссии по заготовке овощей Бежицкого Совета рабочих и солдатских депутатов.

Комиссия извещает Товарищей и Граждан, что военными властями реквизированы картофель и капуста, идущая из Харьковской губернии в Бежицу.

Вследствие чего нами посланы агенты в пределы Орловской губернии для закупки картофеля и капусты. Но по выяснению на местах в пределах Орловской губернии оказывается, что все овощи закупаются и отправляются в Петроград по недоступным ценам, а потому Комиссия по заготовке овощей не надеется выполнить полностью широкий спрос на картофель и капусту, предлагает Товарищам и Гражданам запасаться овощами из местного рынка.

Все подробности будут опубликованы в особом объявлении не позднее, как 31-го октября  * .

Комиссия по заготовке овощей.

Брянский рабочий. – 1917. – 11 ноя. (29 окт.). (№41).

Возможно ли без боя теперь сдать то, что нами уже захвачено? Разве флот не повторял изо дня в день: «Вся власть Советам?» Долой всякие компромиссы! Разве мы, посланные флотом в Петроград на борьбу с  контрреволюцией, не дали клятвы вернуться на корабли только тогда, когда власть Советов будет закреплена, когда контрреволюция будет раздавлена? А там, в зале заседаний II съезда Советов, разве не идет самая жестокая, беспощадная борьба тех, кто идет вместе с рабочими, с бедняками-крестьянами и солдатами против обанкротившейся лжедемократии, предававшей в течение 7 месяцев интересы рабочих, крестьян и солдат, против буржуазии, против тех, кто требовал войны до победного конца, кто не решался отобрать землю у помещиков и передать ее крестьянам, а фабрики и заводы рабочим и, предложив немедленно приступить к заключению перемирия, приостановить эту кровопролитную бойню? Разве там в эти ночные сумерки затишье? — Нет. Там идет самая жестокая борьба с контрреволюцией, распыленной теперь по всему Петрограду, проникающей в рабочие, солдатские н матросские массы, стремясь «образумить» их, дезорганизовать их сплоченные ряды и повернуть Великую пролетарскую революцию вспять. Борьба только начинается. Первые победы должны всех окрылить, сплотить, организовать, чтобы с корнем вырвать и уничтожить контрреволюцию. Спешу скорее доложить, что творится на фронте, и двинуть на помощь красногвардейские и матросские отряды.

У заставы автомобиль останавливает красногвардейский патруль. Проверив пропуск и сказав «можно», красногвардейцы снова облепили разожженный на улице костер.

Значит Петроград не беззащитен. Выходы и входы в него охраняются верными часовыми-красногвардейцами. По дороге к Смольному красногвардейские патрули неоднократно останавливали автомобиль и проверяли пропуск. Наконец опять в кабинете товарища Подвойского.

Докладываю. Он снова засыпает меня вопросами, делает сразу несколько распоряжений и предлагает немедленно взять артиллерию с Путиловского завода.

— Помилуйте, товарищ Подвойский, ведь я один; есть ли там люди, и найдется ли конский состав, амуниция, чтобы взять артиллерию? Есть ли там прислуга для артиллерии?

Подвойский, как бы не слыша моих возражений, отвечает:

— Погрузить артиллерию на платформы, а из рабочих там же сформируйте прислугу.

Выйдя из кабинета Подвойского, встречаю в соседней комнате Владимира Ильича. Он спокоен. На лице никогда не покидающая его ленинская улыбка.

Увидев меня, спрашивает:

— Ну, что, как дела на фронте?

Сообщаю о положении и заявляю:

— Я еду в Морской революционный комитет и сейчас двину матросские отряды, которые должны сегодня же прибыть из Гельсингфорса; в противном случае — Керенский может быть в Петрограде.

Владимир Ильич безмолвным кивком головы одобряет мое предложение.

Ухожу. В течение ночи удается два отряда моряков двинуть к Пулкову. Прибывшая из Финляндии артиллерия, выгрузившись, к ночи 29 октября  *  прибывает в Пулково.

Дыбенко П. Е. Из недр царского флота к Великому Октябрю. М., 1958

Утром Александр Н<иколаевич> [Шлейфер] и я ходили по саду. Днем Наташа, А.Н. [Шлейфер], Дж<онсон> и я гуляли; у Татарского переезда мы прошли по полотну ж.д. версты полторы и дошли до того места, где казаки вчера разобрали рельсы, оттуда мы пошли направо полем до опушки рощи, замкнули круг опять к переезду и дошли до Соборной и по Александровской домой. После чая я играл на гитаре. После обеда я играл с А.Н. на бильярде. Дж<онсон> последние три ночи проводит у нас в доме. Погода была пасмурная, 5° теп<ла>.

По слухам, большевики Царского Села сдались, оказав небольшое сопротивление; будто бы у Таид находился отряд матросов, предполагавший идти на Гатчину для ареста Керенского, кот<орый> находится во дворце; по слухам из Петрограда, большевики разграбили Зимний дворец и грабят Государственный банк, кроме того, печатают в Экспедиции кредитных билетов на 35 миллионов ежедневно для собственного кармана.

Вечером узнали, что Гатчина объявлена на осадном положении.

Великий князь Михаил Александрович. Дневник и переписка Великого князя Михаила Александровича. 1915-1918. М., 2012. С. 472

Кровавый сенокос.

Смерть костлявая взяла свои права
И господствует в Европе четвертый год.
Под косой ее ложится, как трава,
Одураченный трудящийся народ.
Но к концу идет кровавый сенокос;
Начинают просыпаться бедняки.
Предъявляют богачам они запрос
И считают короли свои деньки.
Гнев народный крепнет, ширится, растет,
Волны гнева образуют грозный вал…
Только этот вал с лица земли сметет
И войну, и ненасытный капитал.

Ив. Логинов

Гидра.

Стоглавая Гидра открыла уж пасть,
Бешено дышит кровавым огнем
И жаждет надменной диктаторской власти
И хитростью давит и душит кругом
И телом гадливым своим обвивая
Притворною лаской маня, а потом
С алчностью дикой его ж пожирая,
Жертву другую готовит в другом.
Но личина снята, и вот уж открыто
Она выступает в предательский путь
Былого слова, уверенье забыто…
И выплыла горько-правдивая суть.
И вижу, как с нею идет наравне
Подняв свою тощую руку,
Царь-Голод, кровавый, в короне, в парче
С лицом, выражающим муку.
И дерзко грозить нам — «Сдавайтесь, иль я
Вцеплюсь в Вас костлявой рукой.
Подруга-предатель послала меня,
Ценой подкупив дорогою».
И вот даже голод подкуплен для нас
Чтоб в битве неравной нам сдаться;
Но нет, то не будет, и страждущий глас
Наш гордыстным кличем раздастся
«Сомкнитесь в колонны! и к битве вперед!
К свободной и радостной тризне
Сплотись во едино, могучий народ!
Ведь враг угрожает отчизне.

А. Климкин

Брянский рабочий. – 1917. – 10 ноя. (28 окт). (№40)

Внезапно среди ночи огонь стих. Все насторожились. Эта тишина казалась опаснее, чем ураганный огонь. Но тянулась она недолго. Вскоре мы услышали в кромешном мраке отдаленные протяжные крики: «Передать командиру! Юнкера накапливаются на крышах!»

Крик становился все торопливее, тревожнее: «Передать командиру! Юнкера накапливаются на крышах!» Сразу сорвался огонь, и свинцовый град снова захлестал по водосточным трубам и вывескам.

К вечеру второго дня загорелся дом «на стрелке», где была аптека. Он горел разноцветным пламенем — то желтым, то зеленым и синим, очевидно, от медикаментов. Глухие взрывы ухали в его подвалах. От этих взрывов дом быстро обрушился. Пламя упало, но едкий разноцветный дым клубился над пожарищем еще несколько дней.

В нашем доме начала коробиться железная крыша и задымились оконные рамы. Но, к счастью, дом не загорелся.

Мы задыхались, плакали от дыма, обвязывали лица мокрыми платками, но это почти не помогало.

Паустовский К. Г. Повесть о жизни. В 2 т. М., 2007

Рано утром поезд останавливается у Финляндского вокзала. Вокзал охраняется красногвардейцами и моряками. Мои попытки найти извозчика оказались тщетными. Прилегающие к Финляндскому вокзалу, улицы пустынны. После долгих усилий, наконец, дозвонился по телефону в Центрофлот. Через полчаса в автомобиле еду в Смольный. На улицах встречаются отдельные группы вооруженных рабочих, солдат. У Смольного дежурят броневики, самокатчики, красногвардейцы, солдаты. У входа в Смольный часовые требуют пропуск. После долгих переговоров удается проникнуть в Смольный. По лестницам огромнейшего здания взад и вперед снует масса народа, идущих группами, о чем-то громко разговаривающих, спорящих,  жестикулирующих. С трудом разыскиваю комнату, где помещается товарищ Подвойский. Захожу к нему.

Подвойский: Вы приехали. Вот и хорошо. С вами прибыли отряды матросов? А артиллерия? Сколько? Миноносцы и броненосцы пришли? — Засыпает рядом вопросов.

— Позвольте, товарищ Подвойский, броненосцев мы пока не посылали, их посылки от нас никто не требовал. Я считаю, что судов здесь в Петрограде имеется вполне достаточно. Три тысячи моряков уже прибыли и находятся в распоряжении Петроградского революционного комитета. В эшелонах еще следует до тысячи пятисот человек и две батареи. К вечеру они прибудут в Петроград.

Подвойский: Но они нужны немедленно. Наши части оставили Гатчину. Керенский двигается с войсками с фронта на Царское и Петроград. Поезжайте сейчас же в Царское, узнайте, что там делается, и немедленно сообщите.

По тону разговора с товарищем Подвойским было видно, что в Смольном нервничают; незнание, где и что творится, создавало ложное представление. Не было и не чувствовалось еще полной уверенности в благоприятном для нас исходе борьбы, особенно с подходом войск с фронта во главе с Керенским. Сколько именно прибыло с фронта войск и какие, никто не знал.

Быстро закончив разговор с Подвойским, ухожу от него, чтобы отправиться в Царское. На лестнице Смольного встречаю Антонова-Овсеенко. Кратко обмениваемся несколькими словами, узнаю, что он едет на Пулковский участок. Решаем ехать пока что вместе. С большим трудом находим автомобиль.

При посадке в автомобиль двое в штатском назойливо настаивают взять их с собой. По виду оба журналисты. Как впоследствии оказалось, один из них был Джон Рид, который написал знаменитую книгу «Десять дней, которые потрясли мир». Другому, бывшему с Джоном Ридом, Антонов-Овсеенко также разрешил ехать вместе.

Только когда я сел в автомобиль, проведенные бессонные ночи, их нервная напряженная обстановка и усталость дали себя чувствовать. Наряду с усталостью давал себя чувствовать и голод. С момента отъезда из Гельсингфорса до 15 часов следующего дня во рту не было даже капли воды. Обращаюсь с просьбой к Антонову-Овсеенко — по дороге остановить автомобиль и купить что-либо поесть. К сожалению, ни у него, ни у меня не оказалось денег. Ехавший с нами незнакомец оказал услугу. Он оказался богаче нас и за свой счет купил колбасы и хлеба.

При выезде за город, к нашему несчастью, сломался автомобиль. Какая неудача! Вылезши из поломанного автомобиля, мы оказались беспомощными и соображали, как двигаться дальше. Мимо нас проследовала саперная рота под командованием товарища Бакланова. Мы пытались найти телефон, дозвониться в Смольный, вызвать другой автомобиль. Наши попытки оказались тщетными.

Вдруг, неожиданно для нас, с противоположной стороны мчится чей-то автомобиль. При подходе автомобиля к месту крушения нашего останавливаем его. В автомобиле довольно упитанный в роскошной шубе штатский господин. Спрашиваю:

— Вы разрешите в вашем автомобиле доехать до Царского по срочным делам. Я запишу ваш адрес и по миновании надобности автомобиль возвращу. Через несколько минут будет исправлен наш автомобиль, и вы доедете в нем.

Пассажир: Позвольте, я — итальянский консул, пользуюсь правом неприкосновенности.

— Что же, дело революционное, спешное. Вам все же придется выйти из автомобиля.

Несколько поморщившись, с явной злобой, господин медленно вытрясается из автомобиля. Едем дальше. По дороге в Царское тянется нескончаемая вереница, туда и обратно, отдельных групп вооруженных рабочих — зарождающаяся новая Красная гвардия — и отдельные группы солдат. Среди всей вереницы вооруженных не видно щеголевато одетых выхоленных офицеров. Кто среди них командир? Вряд ли кто сумел бы сразу ответить на этот вопрос. Они руководствовались сознанием своего долга: вооружаться и вести беспощадную вооруженную борьбу со своими вековыми врагами — с контрреволюцией.

Шедшие взад и вперед отдельные вооруженные отряды не представляли ничего хоть сколько-нибудь похожего на правильно организованные войсковые части.

Невольно закрадывалась мысль: неужели нет здесь, вблизи фронта, никакого управления, порядка? Как видно, все объяты желанием быть участниками этой развертывающейся гигантской борьбы. Но кто приказывает? Кто управляет ими? Кто отдает распоряжения, где и кому быть и что делать?

Спешим в Пулково — туда, где, кажется, сразу будет раскрыта вся картина и где можно будет принять решение и указать, что делать.

Взяв подъем, мы въехали в улицу, набитую вооруженными людьми. Серые низко плывшие над землей тучи полумраком окутывали эту вооруженную толпу. Сотни вооруженных, стоявших опершись на винтовку, воткнув штык в землю или прислонившись к забору дома, с появлением автомобиля ожили, встрепенулись. Их взоры устремились в сторону автомобиля. На лицах вопрос: что делать, куда идти, какие будут приказания?

Автомобиль остановился возле группы вооруженных. Спрашиваю:

— Что это?

Сразу, как бы недоумевающе, отвечают несколько голосов:

— Пулково.

— Где штаб? Кто вами командует и где ваши командиры?

Говорят: в конце улицы, по правой стороне, расположен штаб. Командиров у нас нет, но мы выбрали старшего.

Медленно двигаемся по направлению, где должен находиться штаб.

Тишина ничем не нарушалась. Не было слышно ни одного выстрела. Но почему? Может быть, все кончено? Может быть, царскосельские полки сдались и перешли на сторону Керенского?

Подсевший на автомобиль красногвардеец, чтобы указать расположение штаба, как бы в ответ заявляет:

— Керенский занял Царское, и мы отступили в Пулково, а теперь не знаем, что делать. Нужно ли оставаться здесь или идти в Петроград? Распоряжений мы ниоткуда не получаем.

На краю Пулкова, в небольшой избе, расположен «штаб». В то время этот «штаб» казался штабом, в действительности же этот «штаб» состоял из бывшего полковника Вальдена, растерянно и беспомощно разводившего руками, упорно смотревшего на карту и недоуменно бормотавшего:

— Разрешите доложить: у нас никого не осталось. Все разбегаются и на ночь уходят по домам. Гвардейские полки без сопротивления отступают от Царского. Есть сведения, что часть их сдалась и перешла на сторону Керенского. Задержать уходящих нет возможности.

В дополнение к этому сообщению в «штаб» входит в военной форме, вооруженный револьвером и шашкой, очевидно, бывший офицер и докладывает:

— Царское занято Керенским. В Царское прибыло множество казаков с артиллерией и бронепоездом. Части разбегаются, и Пулково остается беззащитным. Необходимо задержать бегущих, привести их в порядок и установить хотя бы на ночь охранение и наблюдение за Царским, пока не подойдут регулярные части.

Беспомощность «штаба», его растерянность и полное непонимание, что в сущности творится крутом, вселяли тревогу. Этот несколько раз раненный в империалистическую войну полковник Вальден, имеющий боевые заслуги, очутившись, вероятно, помимо своей воли, в обстановке гражданской войны, совершенно растерялся и не знал, что делать с этими вооруженными толпами рабочих и солдат. Он привык и знал, как командовать ротой, может быть, батальоном и полком, он знал, как организовать оборону на участке своей части при наличии всех средств, нужных для обороны, и в первую очередь — при наличии средств связи, регулярных донесений о движении, намерениях и силах противника с учетом собственных сил, стоящих под ружьем, но он совершенно не понимал, что можно делать с этими вооруженными рабочими и солдатами, которые не имели командиров, не умели писать по-военному донесения. Как можно эту неорганизованную, но вооруженную толпу превратить в грозную силу, способную с величайшим энтузиазмом драться и умирать до последнего?

Выслушав доклад полковника Вальдена и его адъютанта, выходим из избы, чтобы взять в свои руки эту вооруженную, по мнению адъютанта, бегущую «массу, задержать и организовать оборону Пулкова.

Ровно через несколько секунд по выходе из избы со стороны Царского начался обстрел Пулкова артиллерией. Один из первых разорвавшихся в Пулкове снарядов разрушает наполовину избу, где лишь несколько минут тому назад помещался «штаб». Обстрел Пулкова действительно вселяет панику среди скопившихся на улице красногвардейцев. Уходившие от Царского отдельные группы солдат старались, не задерживаясь, проскользнуть в Петроград. Они рассказали, что Керенский, заняв Царское, предъявил им ультиматум — сдать оружие, но, получив отрицательный ответ, открыл по их казармам артиллерийский огонь, разрушил казармы и многих захватил в плен. Полк понес значительные потери, Царское наводнено казаками, которые жестоко расправляются с большевиками и им сочувствующими.

С трудом удается задержать всех стремящихся уйти, разбить по группам, назначить старших в группах и добиться, чтобы они самовольно, без приказания «штаба», не оставляли позиций. Красногвардейцы, оставаясь в Пулкове, засыпают вопросами:

— Что же матросы? Скоро ли придут на помощь?

Стараюсь уверить, что матросы движутся на фронт, что с ними следует артиллерия. Окрыленные надеждой скорого подхода матросов к фронту, красногвардейцы постепенно по распоряжению полковника Вальдена стали занимать позиции на Пулковских высотах.

Антонов-Овсеенко остается еще в Пулкове, чтобы руководить организацией его обороны, я же возвращаюсь в Петроград для доклада товарищу Подвойскому.

Вечерние сумерки опустились над землей. Вдали, среди ночной мглы, мерцали огоньки Петрограда. Не было внешних признаков начавшейся во всех уголках необъятной России жестокой гражданской войны. Смолкли орудийные выстрелы, еще несколько минут тому назад доносившиеся от Царского, удваивавшиеся разрывами над Пулковом. Кругом царила тишина. Только изредка автомобиль, освещая своими фонарями дорогу, обгонял отдельных вооруженных, которые медленно плелись в Петроград. Но это было затишье перед бурей, перед жестокой вооруженной схваткой рабочих и революционных солдат с силами контрреволюции.

Дыбенко П. Е. Из недр царского флота к Великому Октябрю. М., 1958

А на другой день, на той же станции снова увидел я что-то непонятное. Стараясь перекричать друг друга, солдаты яростно спорили. Вот тогда я впервые услышал слово «Ленин» и величавую мелодию «Это есть наш последний и решительный бой…»

С той поры стал я жадно слушать и искать, где и что написано о Ленине, набрасывался на газеты, плакаты, брошюры, появившиеся в школе, на почте, в открывшемся на станции киоске. Расспрашивал учителей, протискивался на зачастившие тогда в нашем посёлке митинги и собрания. Изо дня в день стал я всё отчетливее ощущать смысл и силищу Октября, открытого тремя лозунгами Ильича: «Власть трудящимся, мир народам, землю крестьянам!» Три этих аккорда могучей симфонии революции всколыхнули вокруг меня весь трудовой народ.

Рылько Н. П. Как живой с живыми… (Документальная повесть). Брянск, 2006

Весть о победе Великой Октябрьской социалистической революции быстро дошла до нас. Встретили мы ее с ликованием. Наш уездный комитет сразу же развернул работы за созыв уездного Съезда Советов. Ведь до сих пор большинство в Совете было за эсерами,  и нам нужно было завоевать его.

Октябрь на Брянщине: Сборник документов и воспоминаний. Брянск, 1957