Кравков В. П. Великая война без ретуши. Записки корпусного врача. М., 2014

Очень хорошо, что Учредительное собрание отложено до окончания войны, когда можно будет установить новый плебисцит. Относительно вводимого обращения к солдатам на «вы» многие из них мне говорили, что это нисколько не должно отразиться на подрыве дисциплины; найдутся-де, пожалуй, «вислоухие», но им-де разъяснят более развитые товарищи. Дай Бог! К окончанию войны, мне думается, что народная мысль достаточно будет подготовлена и к вотированию республиканского режима. Сразу-то он и мне показался страшным! Солдатики говорят, что-де теперь, если мы и вперед не пойдем на германцев, то, во всяком случае, удержимся в своих позициях. Пошли, Господи! Уж очень, между прочим, понравилось солдатикам сообщение в газетах, как Курлов, с целью скрыться, переоделся в прачку!

Кравков В. П. Великая война без ретуши. Записки корпусного врача. М., 2014.

Братья Наум Габо и Алексей Певзнер в Норвегии. Фото 1916 г. Tate Gallery Archive

…Глядел на свой чемодан, на неуклюжий сверток, завернутый в простыню моих моделей, эскизов, рисунков и на картины брата, запакованные ладно в ремни рядом с моим багажом… Моя скульптура, куда ее везу? (Я знал, что моя скульптура возбуждает в тех, кто видит ее впервые сопротивление и часто – отвращение, я знал это по опыту, когда я показал их моим друзьям в моей мастерской. Я дружил там со многими художниками (не помню ни одного скульптора), и все они по дружбе, не желая меня обижать, просили меня только объяснить, что моя скульптура обозначает. Думаю ли я, что это действительно скульптура? Я объяснил, сколько мог… Что же это будет там, на родине, поймут ли, примут ли?).

Габо Н. К портретам. С. 13. Tate Gallery Archive.

Екатерина Брешко-Брешковская. Скрытые корни русской революции. Отречение великой революционерки. 1873–1920. М., 2006.

<…>К обеденному времени получены были киевские газеты от 4 марта. Сплошное очарование! Керенский рассылает циркуляры и подписывается: «Член Государственной  думы, министр юстиции гражданин Керенский». Только странно, что в газете имеются еще лысины; или не хотят нас, граждан, сразу сильно накаливать, а лишь постепенно, как производят заковку стали?! Как бы то ни было, но  на гнусном самодержавии вбит осиновый кол, и на веки вечные! Только насчет республики все же таки следовало пообождать: уж больно мы еще в массе готтентоты!

Офицерство из кадровых держиморд и военной аристократии с плохо скрываемой злобой взирает на предстоящую необходимость обращения с солдатами как с людьми. Настроение солдат — превосходное; многие из лежащих в лечебных заведениях просятся на выписку, говоря, что они теперь знают, ради чего им придется жертвовать собой. […]

С умилением читаю, как распоряжением «министра юстиции гражданина Керенского» выпускаются теперь борцы за свободу из всех узилищ и «из глубины сибирских руд». Попы в смущении, как им теперь вести богослужение, чуть ли не на 3/ 4 состоящее в молениях о самодержавнейших и благочестивейших!! Говорят, митрополит Макарий ответил попам: молитесь-де как знаете…

Кравков В. П. Великая война без ретуши. Записки корпусного врача. М., 2014.

Весьма разно и своеобразно воспринимают смысл манифестов наши солдатики… Много еще темноты в серой массе. Передают, что кто-то из мужичков так выразился с сокрушением сердца, что-де был среди нас настоящий человек, к[ото]рый достиг до престола (разумеется — Распутин!), даитого-деубили!!! Среди «землячков» курсируют слухи, будто какая-то гимназистка уже убила Вильгельма! Из окопов немцы кричат: «Нет у вас царя!» Им на это с руганью отвечают наши: «Ничего, зато есть у нас Николай Николаевич! А если его не будет, то выберем своего, еще лучшего!» […]

Кравков В. П. Великая война без ретуши. Записки корпусного врача. М., 2014.

Москва. Дом генерал-губернатора. Фото 1900-1910х гг.

…Вчера выдали мне репортерский билет. А сегодня — весь день в редакции. Редакция в квартире бывшего начальника охранного отделения Мартынова. На окне лежит забытая им во время побега каска. Всюду секретные телефоны. Весь состав редакции — редактор Алмазов, его помощник, секретарь, Марусенька, я и машинистка. Газета носит сухое название «Ведомости Московского Комиссариата». Работы очень много. Все в кучу. Пишу статьи, репортирую, корректирую, ругаюсь с Марусенькой. Поступил я временно, до 24-го *  . После Пасхи место за мной. Редактор почему-то ухватился за меня и уже два раза подбивал меня остаться на Пасху, но я непреклонен.

У дверей, всюду стоят караулы. Обстановка революционная.

Был сегодня с Марусей в Совете Рабочих и Солдатских депутатов. Расскажу, когда приеду…

Потом был один у Комиссара Временного Правительства Кишкина в доме генерал-губернатора. Всюду золото, ковры, портреты. У всех внутренних дверей часовые. Кабинет весь затянут красным сукном. У дверей — караульные офицеры. Кишкин — красивый седой старик, весь в черном. Очень вежлив. Принимал сотрудников всех московских газет. Все старики, толстые, гривастые, я один среди них мальчишка. Самому стыдно. Слишком я молод для сотрудника. Только что пришел домой. Устал. Дома разгром. Мама укладывается. И такая тоска по Кроленку, по Ефремову. Пожалуй, в Ефремове живее и глубже идет переворот. Здесь больше сумятицы, больше нелепых слухов. Рождается новое, но пока еще очень громоздкое. Комитеты, комиссии, отделы, союзы, советы, бюро, комиссариаты, секретариаты, организации и прочее и прочее. Поэтому все, что случилось, в Ефремове чище и проще…

Слишком много здесь говорят. И пишущие машинки стучат как полоумные…

Письмо К. Г. Паустовского Е. С. Загорской-Паустовской
Паустовский К. Г. Поэтическое излучение. М., 1976

В февральские дни вспоминаю себя среди огромной толпы, прижатой к стене здания Московской гостиницы, напротив Городской думы <…> Толпа бесконечным потом движется со стороны Никитской улицы. Море кумачовых знамен. Красные повязки на рукавах, красные банты на груди. Многотысячные возгласы и песни: «Вихри враждебные веют над нами», «Вставай, проклятьем заклейменный»… Проезжают грузовики с лозунгами. Идут летучие митинги, беспрерывно сменяются ораторы. Выступают представители всех партий – кадеты, эсеры, меньшевики, большевики, выступают рабочие, студенты, люди в военной форме.

Шуб Э. И. Жизнь моя – кинематограф. М., 1972

На фото: Манифестация у здания Городской думы. Москва, 1917 г.

«На святой Руси петухи поют, Скоро будет день на святой Руси». Открытка В. Каррика. 1917 г.

От нервной взбудораженности вследствие свершившихся грандиозных событий плохо спал ночью; все мерещилась радостная картина: «На Святой Руси петухи поют — скоро будет день на Святой Руси!..» Хожу с припрыгиванием от радости.

До самого почта вечера ожидали получения приказа с высочайшим манифестом. «Самодержец» действительно отказался от престола… Предстоит всенародное голосование, и в Учредительном собрании установят образ правления и новые основные законы. О, Боже мой, прямо кружится голова от тех великих событий, пред лицом коих приходится теперь стоять. Боюсь смуты в том отношении, что во всеобщем, прямом, равном и тайном голосовании не может в настоящее время принимать участие та масса людей, к[ото]рая теперь на театре военных действий; создается таким образом почва для мощных агитаций с крайнего левого или правого фланга. Как красиво звучит выражение в манифесте: «…Учредительное собрание своим решением об образе правления выразит волю народа!» Значит, легко может случиться, что в скором времени может быть у нас объявлена и республика?! Страшно подумать. Довольно было бы пока и одного парламентаризма!

<…> Передают, что Штюрмер, Горемыкин, Протопопов, Щегловитов и многие из деятелей мрачной эпохи — кто арестован, а кто убит. Офицерство во всех падежах ликующе склоняет слова «свобода» и «гражданин»… Цены будто бы на многие продукты в России уже значительно пали! Каждый теперь должен ближе чувствовать интересы своей родины [и иметь] больше готовности жертвовать собой ради только [н]ее, а не каких-то идолищ поганых. То, чего добилась теперь, наконец, исстрадавшаяся, измученная наша Русь, даже если бы и проиграна была кампания, — все же останется выше всяких побед на поле брани: лучше не владеть Константинополем, да иметь приличный образ правления, чем с Константинополем, да остаться при бухарском «самодержавии»! Земли у нас и без того много, неисчерпаемы источники природных богатств — дайте теперь только свободу жить каждому!

Немцы сегодня утром выставили новый плакат: «Царь отставлен…» Третий день не получаем ни московских, ни петроград[ских] газет; «Киевская» же «мысль» второй день (1-го и 2-го числа) выходит на полулисте тощего содержания.

Мне жаль Николашу как частное лицо, но как лицу, облеченному дискреционным, ответственным «noblesse…», ему теперь бы подобало занять место рядом с Сухомлиновым и проч. государственными изменниками — с его супругой! Сколько за его царствование погублено было жизней лучших людей земли русской!! Будет актом большой справедливости, если бы их постигла судьба Людовика и Марии-Антуанетты! Им слишком много было дано, ч[то]6[ы] многое с них и взыскать.

Кравков В. П. Великая война без ретуши. Записки корпусного врача. М., 2014.

Первый состав Временного правительства. Открытка 1917 г.

<…> 11 час[ов] утра; хотел продолжать свою летопись, как, запыхавшись от радостного волнения, прибегает ко мне д-р Толченов с сообщением о происшедшем в Петрограде настоящем coup d ’etat — об образовании ответственного министерства, кроме того — о назначении вновь Верховным главнок[омандующ]им Николая Николаевича. Бросивши все, побежал справиться к наштакор, к[ото]рый подтвердил, что это так и есть, что ночью об этом пришла телеграмма с фронта, к[ото]рая теперь перепечатывается в тысячах экземплярах для рассылки в войска. Очевидно, что произошли в Петрограде слишком грандиозные события, позволившие схватить, наконец, за жабры rex’а, ч[то]б[ы] он решился на радикальный шаг. Он действительно отказался было от престола, но вследствие осложнения вопроса из-за престолонаследства ему предложили пока не рыпаться и оставаться на своем троне. Только министерский кабинет образован весь из народных избранников! Ура! Ура! Я от неожиданной радости не могу писать: дрожат руки, не нахожу себе места, ничем не могу заниматься… Весна, политическая весна для России! Теперь, думается мне, не нужны будут пулеметы в России, к[ото]рые расставлены были там по каждому участку; теперь их можно будет везти сюда на фронт, а с ними и всю неустрашимую нашу полицию! Князья Львовы, Милюков, Керенский, Мануйлов, Терещенко, Шингарев, Годнев, Гучков, Коновалов, Некрасов — вот истинные наши народные министры!.. Ура!.. Ура!..

Готов кувыркаться! Все мы ходим теперь именинниками. Теперь можно сказать, что «слава Богу, у нас имеется даже парламент». Полицейски-приказной режим, постыдно сгнивши, рушился. Пролилось много крови, ч[то]б[ы] раздавить эту гнусную гадину; теперь всякий из нас будет проливать кровь уже с определенным сознанием — за матушку-родину! Rex’а же — Господь с ним, пусть продолжает его охранять единственный из оставленных прежних министров — Фредерикс, мы против этого ничего не имеем. Молодежь наша за обедом смело заявляла, что-де пусть он остается, пока его не повесят! Не будет теперь правительства из разбойной банды!

Кравков В. П. Великая война без ретуши. Записки корпусного врача. М., 2014.

Письмо К. Г. Паустовского Е. С. Загорской-Паустовской
Паустовский К. Г. Поэтическое излучение. М., 1976

Между тем, сведения из Петрограда принимали все более угрожающий характер. Наряду с самозванным правительством в той же Государственной думе образовался самозванный совет солдатских и рабочих депутатов, который фактически и распоряжался.

Оставалась еще надежда, что верные Царю войска придут в Петроград и разгонят эту сволочь, но с каждым часом надежды эти слабели.

Гендриков П. В. Первые дни революции в Орле / Двуглавый Орел. 1927. №7.

г. Ефремов. Вид в сторону Красной площади. Фото не ранее 1917 г.

В зале земской управы круглые сутки напролет шло всенародное заседание. Земскую управу прозвали «конвентом». В «конвенте» было дымно от дыхания сотен людей.
Февральский ветер развевал красные флаги.
Деревня хлынула в город за новостями и распоряжениями. «Как бы поскорей насчет землицы…»- говорили крестьяне. Все улицы около управы были заставлены розвальнями и усыпаны сеном. Всюду спорили и кричали о земле, выкупе, мире.
На перекрестках стояли пожилые люди с красными повязками на рукавах и револьверами на поясе — народная милиция.
Ошеломляющие известия не прекращались. Николай отрекся от престола на станции Псков. Пассажирское сообщение в стране было прервано.
В церквах в Ефремове служили молебны в честь нового правительства. Из тюрьмы выпустили почти всех арестантов. Занятия в школах остановились, и гимназистки с упоением бегали по городу и разносили приказы и объявления комиссара.

Паустовский К. Г. Повесть о жизни. В 2 т. М., 2007

Известия Брянского уездного исполкома Советов Рабочих, Крестьянских и Красноармейских депутатов. – 1919. – 12 март. (№54)

Паустовский К. Г. Повесть о жизни. В 2 т. М., 2007

Рачинский пошел открывать дверь. Варвара Петровна перекрестилась. Одна только гадалка не шевельнулась.

В столовую ворвался Осипенко – в пальто и шапке, даже не сняв калош.

– В Петербурге революция! – крикнул он. – Правительство свергнуто!

Голос у него осекся, он упал на стул и заплакал навзрыд.

На мгновение наступила полная тишина. Было только слышно, как, судорожно глотая воздух, совсем по-детски плачет Осипенко.

У меня бешено заколотилось сердце. Я задыхался и почувствовал, что и у меня слезы текут по щекам. Рачинский схватил Осипенко за плечо и крикнул:

– Когда? Как? Говорите!

– Вот… вот… – бормотал Осипенко и вытащил из кармана пальто длинную и узкую телеграфную ленту. – Я только что с телеграфа… Вот здесь все… все…

Я взял у него ленту и начал читать вслух воззвание Временного правительства.

Наконец-то! Руки у меня дрожали. Хотя за последние месяцы вся страна и ждала событий, но удар был слишком внезапный.

Здесь, в сонном и занавоженном Ефремове, было особенно глухо. Московские газеты приходили на третий день, да их и вообще было немного. По вечерам на Слободке выли собаки да неохотно стучали в колотушки сторожа. Казалось, что со времени XVI века ничто в этом городке не изменилось, что нет ни железных дорог, ни телеграфа, ни войны, ни Москвы, что нет никаких событий.

И вот – революция! Мысли беспорядочно метались в голове, и одно только было ясно – свершилось великое, свершилось то, чего никто и ничто не в силах остановить. Свершилось вот сейчас, в этот как будто самый обыкновенный день, именно то, чего люди ждали больше столетия.

– Что делать? – судорожно спрашивал Осипенко. – Надо что-то делать немедленно.

Тогда Рачинский сказал слова, за которые ему можно было простить все его грехи:

– Надо отпечатать это воззвание. И расклеить по городу. И связаться с Москвой. Идемте!

Мы вышли втроем – Осипенко, Рачинский и я. Дома остались только Варвара Петровна и гадалка. Варвара Петровна стояла около киота, быстро и часто крестилась и шептала: «Господи, дождались! Господи, дождались!» Гадалка все так же неподвижно сидела в кресле.

По пустынной улице бежал навстречу нам человек. При слабом свете уличного фонаря я заметил, что он был без шапки, в одной косоворотке и босиком. В руке он держал сапожную колодку.

Человек бросился к нам.

– Милые! – закричал он и схватил меня за руку. – Слыхали? Нет царя! Осталась одна Россия.

Он крепко расцеловался со всеми и бросился бежать дальше, всхлипывая и что-то бормоча.

– А что же мы, – сказал Осипенко, – не поздравили друг друга?

Мы остановились и тоже крепко расцеловались.

Рачинский пошел на телеграф следить за всеми сообщениями из Петрограда и Москвы, а мы с Осипенко разыскали маленькую захолустную типографию, где печатались афиши, объявления и приказы воинского начальника.

Типография была закрыта. Пока мы пытались сбить замок, появился какой-то суетливый человек с ключом, отпер типографию и зажег свет. Это оказался единственный в Ефремове наборщик и печатник. Почему он очутился возле типографии, мы не спрашивали.

– Становитесь к кассе, набирайте! – сказал я.

Я начал диктовать наборщику текст воззвания. Он набирал, то и дело отрываясь, чтобы вытереть рукавом слезы, набегавшие на глаза.

Вскоре нам принесли новое известие – приказ министра путей сообщения Временного правительства Некрасова – всем, всем, всем! – о задержке императорского поезда, где бы он ни был обнаружен.

События лавиной обрушивались на Россию.

Я читал первый оттиск воззвания, и буквы прыгали и расплывались у меня в глазах.

Типография уже была полна людьми, неизвестно как узнавшими, что здесь печатается сообщение о революции. Они брали пачки воззваний, выбегали на улицы и расклеивали воззвания на стенах, заборах и фонарных столбах.

Был уже час ночи, когда Ефремов обыкновенно спал непробудным сном.

Вдруг в этот неурочный час раздался гулкий и короткий удар соборного колокола. Потом второй удар, третий. Удары учащались, тугой звон уже плыл над городком, и вскоре к нему присоединились колокола всех окрестных церквей.

Во всех домах зажигались огни. Улицы заполнились людьми. Двери во многих домах стояли брошенные настежь. Незнакомые люди, плача, обнимали друг друга.

Со стороны вокзала летел торжественный и ликующий крик паровозов.

Где-то в глубине улицы раздалось сначала тихое, а потом все нарастающее пенье:

Отречемся от старого мира,
Отряхнем его прах с наших ног.
В хор людских голосов ворвались звенящие медные звуки оркестра:
Мы пойдем к нашим страждущим братьям,
Мы к голодному люду пойдем…

Осипенко писал на измазанном типографской краской столе первый приказ Временного революционного комитета по городу Ефремову. Никто этого комитета не образовывал. Никто не знал и не мог знать его состава потому, что состава этого не было. Приказ этот был импровизацией Осипенко.

«Впредь до назначения правительством освобожденной России новых властей по городу Ефремову и Ефремовскому уезду, – писал Осипенко, – Временный ефремовский революционный комитет призывает всех граждан к полному спокойствию и приказывает:

Управление городом и уездом возложить на уездную земскую управу и ее председателя гражданина Кушелева.

Гражданин Кушелев, впредь до особых распоряжений, назначается комиссаром правительства.

Полиции и жандармерии немедленно сдать оружие в уездную земскую управу.

Установить на улицах народную милицию.

Работа всех учреждений и торговых предприятий не прекращается.

Расположенный в Ефремове гарнизон (запасную роту) привести к присяге новому правительству по примеру гарнизонов Петрограда, Москвы и других городов России».

Паустовский К. Г. Повесть о жизни. В 2 т. М., 2007

Манифестация на фронте. Март 1917 г.

Однажды вечером – это было в конце февраля – зазвонил телефон. Я поднял трубку и не поверил своим ушам. Знакомый телефонист из штаба полка сообщал о событиях в Петрограде.

— Товарищи! – положив трубку, обратился я к солдатам, находящимся в землянке. – В Петрограде свершилась революция. Царь свергнут с престола, — и побежал в офицерскую землянку, чтобы сообщить об этом  Пыжову .

Все офицеры повернули головы в мою сторону.

— Господин штабс-капитан, — подскочил я к Пыжову.

Мое неуставное обращение к ротному смутило некоторых офицеров, но когда они услышали о случившемся, вдруг вскочили со своих мест и окружили меня:

— Солдаты об этом знают?

— Весь полк знает, вся Россия знает.

Аниськов А. С. Счастье трудных дорог. Смоленск, 1962.

Керенский остановился против «бывшего сановника» с видом вдохновенным:

– Иван Григорьевич Щегловитов – вы арестованы!

Властные грозные слова… «Лик его ужасен».

– Иван Григорьевич Щегловитов… Ваша жизнь в безопасности… Знайте: Государственная Дума не проливает крови.

Какое великодушие… «Он прекрасен…»

Шульгин В.В.Дни. Белград: Новое время, 1925. С. 171.

Демьянов А. Моя служба при Временном правительстве // Архив русской революции. Т. IV. Берлин: Слово, 1922. С. 58-59.