И. Г. Щегловитов в рабочем кабинете. 1911 г.

Через несколько дней в камеру ко мне приходит вольноопределяющийся. Представляется: – Я член совета солдат крепости. Господин Щ<егловитов> обратился к нам с просьбой разрешить ему повидаться с Вами. И ехидно ухмыляясь, предлагает – если Вы, товарищ, хотите его видеть, мы ничего против не имеем.

– Отчего же. У меня свободного времени сейчас достаточно.

– Он просит, не можете ли принять его сейчас, в 4 часа.

– Нет, сегодня не могу. Но завтра в 4 часа могу его видеть.

Большая сводчатая мрачная камера крепости № 42. Привинченная к каменному полу железная кровать и стол. В углу параша. Под потолком небольшое окно. Все убранство, кроме обитой железом с «глазком» двери. Сидим оба на моей кровати. Бывшие когда-то враги. Теперешние товарищи. По крайней мере по тюрьме.

Бывший всемогущий министр царского правительства Российской империи, несомненно большой государственный человек, по-своему любящий родину, тонет внутренне, надо хвататься за соломинку. <…>

Хазан В. Пинхас Рутенберг. От террориста к сионисту. Том I: Россия – первая эмиграция (1879–1919). М.; Иерусалим, 2008

Надзиратель в коридоре тюрьмы Трубецкого бастиона. 1918

Иван (Григор? Гаврилов?  *  ) Щегловитов. Знал о нем, как всякий, умевший читать, в России. Узнал его в Петропавловской крепости. Когда был, как и он, арестован у большевистского правительства конца <1>917-го – начала <1>918-го годов.

Нелегко вообще сидеть в одиночном тюремном заключении при самых крепких нервах и «нормальных» условиях. Сидеть в тюрьме революционеру у революционеров во время революции – утомляющий нервы абсурд по существу своему.

Однажды в сырой осенний вечер тяжело стало на душе. Почти невыносимо. Позвонил дежурному солдату принести что-то и попросил оставить открытой дверь в коридор, покуда вернется. Вышел в коридор. Там сидели Щегловитов и Сухомлинов, которых знал по портретам. Подходит Щ<егловитов>.

– Вы г. Рут<енберг>?

– Да.

– Разрешите представиться. Я Щегловитов.

Раскланиваюсь. – Пожалуйста.

– Это генерал Сухомлинов.

Раскланиваюсь.

Щегл<овитов> говорит:

– Хотел спросить Ваше мнение о происходящем сейчас в России.

Молчу. Жду.

– Не думаете ли Вы, что во всем происходящем есть большая доля мести и злорадства<?>

– Вы хотите сказать, что евреи, участвующие в теперешнем правит<ельстве>, сознательно или бессознательно мстят за специфические преследования евреев как таковых?

Молчит.

– Вы ошибаетесь. Я тоже еврей и сижу здесь с Вами. Ленин и Луначарский дворяне и ответственны за жестокость и ненависть России не меньше евреев – Троцкого и Зиновьева. Разрушительные элементы России и среди евреев и среди неевреев и созданы не евреями, а бывшим вашим правительством.

– Но не думаете ли Вы…

Появился солдат. Надо было идти по камерам.

Хазан В. Пинхас Рутенберг. От террориста к сионисту. Том I: Россия – первая эмиграция (1879–1919). М.; Иерусалим, 2008

Вид набережной Мойки. Фото К. Шульца. 1874-1878 гг.

Утром оставался с Алешей дома и читал. Наташа с Ольгой А<лександровной> и Дж<онсоном> поехали в банк, который оказался закрытым солдатами и матросами, как и вообще все банки с сегодняшнего дня. Завтракали у Алеши все вместе. Днем снова мы все разошлись по разным делам. Я с Дж<онсоном> был у портного Гренфельд<т>а, затем в магазине Дрождина, у Кирхнера и у Сурова. К 4 ½  мы возвратились на извозчике к Алеше. К чаю приехали А.Н.Фролов, а немного позже Сергей А<лександрович> [Шереметевский], кот<орый> приехал сегодня из Москвы. Около 7 ч. они оба ушли, а ко мне пришла г-жа Губарева, кот<орая> мне показала, как делать электрический массаж головы. В 8 ч. мы поехали обедать к Путятиным, где пробыли до 10 ч. К этому времени к ним приехали: Андреевы, Прасковья И<вановна> [Авьерино] и Александр Н<иколаевич> [Шлейфер] для игры в карты. Наташа, О.А. [Родкевич] и я поехали к Маргарите Васильевне [Абаканович] (Мойка, 99). Там кроме нас были Зинаида Ивановна [Фребелиус] и Б.Я.Ляпунов. Мы сидели перед камином и смотрели альбомы, снимки М.В. [Абаканович]. После чая, т.е. в 12ч., мы поехали к Алеше спать. Погода была пасмурная, 2° мор<оза>, снега очень много.

Великий князь Михаил Александрович. Дневник и переписка Великого князя Михаила Александровича. 1915-1918. М., 2012. С. 489

В 9 ½  Наташа, Ольга А<лександровна>, Джонсон и я поехали в Петроград, в купе интересно разговаривали с двумя собеседниками. С вокзала поехали к Алеше на автом<обиле>, который был нам прислан добрым знакомым. Вскоре Наташа с О.А. [Родкевич] и Дж<онсоном> поехали по делам, а я с Алешей пошел пешком к Маргарите Васильевне [Абаканович] к завтраку, куда приехали и другие. Кроме нас были Зинаида Ивановна [Фребелиус] и Ляпунов. После 3 ч. я пошел на Морскую на передвижную выставку с Маргаритой В<асильевной>, Ляпуновым, Ольгой А<лександровной> и Дж<онсоном>; картин мало и хороших еще меньше. Оттуда Дж<онсон> и я отправились пить чай к Путятиным, а в 6 ч. мы поехали к Шлейферам, где были Наташа и Сергей Петрович. К 7 ч. Н<аташа>, Алеша, Александр Н<иколаевич> [Шлейфер], Дж<онсон> и я возвратились к Алеше. К обеду приехали Ольга П<авловна>, Ека­ терина П<авловна> и Михаил П<авлович> [Путятины]. Вечером занимались музыкой, — М.П. [Путятин] пел. В 12 ч. гости уехали. Погода была пасмурная, по временам шел снег, 4°.

Великий князь Михаил Александрович. Дневник и переписка Великого князя Михаила Александровича. 1915-1918. М., 2012. С. 488-489

Петроград. Здание Императорского общества поощрения художеств на Большой Морской улице. 1912 г.

Типовой бронепоезд 2-й Заамурской железнодорожной бригады. Киев 1915 г.

Особое значение имело столкновение с корниловцами у ст. Унечи. Здесь первый Минский революционный отряд, под начальством Андреева, имел короткую перестрелку с конвоем Корнилова, бродившим по Украине в поисках эшелонов для отправки на Дон.

Корнилову удалось скрыться, а текинцы и из них несколько офицеров сдались. Всего сдались 264 человека. Впоследствии, по доставке их в Брянск, они были освобождены, кроме офицеров, направляемых, по приказанию Ставки в Могилев. Настроение рядовых текинцев было отнюдь не антисоветское, — они хотели лишь одного — добраться скорее домой.

Антонов-Овсеенко В. А. Записки о гражданской войне. Т. 1. М., 1924.

На этих днях громили винный погреб Зимнего дворца, а кроме того, опять была кража во дворце. Сегодня по Набережной еще не пускали пешеходов вдоль дворца.

Великий князь Михаил Александрович. Дневник и переписка Великого князя Михаила Александровича. 1915-1918. М., 2012. С. 483

Петроград. Занятие банка красногвардейцами в дни Октябрьской революции. 1917 г.

Встали поздно. Наташа и Ольга Александровна поехали в банк. К завтраку был Шлейфер. Днем Ш<лейфер> и я пошли пешком. Он остался по делам, а я пошел к Путятиным, где навестил детей, и с Ольгой Александровной возвратился на извозчике к Алеше к 4 ¾. Должен был быть Андрей И<ванович> [Арапов], но он не мог дождаться и отправился к доктору. Я написал письмо Юлии Владиславовне [Шереметевской], а затем занимался с Доменичи до 8 ч. К обеду пришли: Прасковья И<вановна> [Авьерино], Андреев и Шлейфер. (Забыл сказать, что Кирюша возвратился из Гатчины около 7 ч.) Вечером Шлейфер уехал, — другие гости пробыли до 1 ч. Погода была пасмурная, 1° теп<ла>.

Великий князь Михаил Александрович. Дневник и переписка Великого князя Михаила Александровича. 1915-1918. М., 2012. С. 483

Кинотеатр «Сплендид-Палас». Зрительный зал. 1910-е гг.

Утром читал. К завтраку приехали Сергей Александрович [Шереметевский], Алеша и [А.Н.]Шлейфер. Дж<онсон> очень интересно рассказывал о своем посещении в Смольном вчера вечером, — он там видел Троцкого (Бронштейна), [М.Ю.] Козловского и Менжицкого   *  — ездил он туда с Рошалем и выхлопотал для меня возвращение в Гатчину. В 3 ч. все разошлись, а я с Алешей и Шлейфером отправился пешком, прошлись по Невскому и разошлись по домам. К чаю были кн. Б.А.Васильчиков и Вестфален. После обеда, к кот<орому> приехала Маргарита В<асильевна> [Абаканович], мы впятером отправились в синема «Сплендид-Палас», — дамы ехали на автом<обиле> Крейслера, а кн. и я частью прошли пешком, частью на извозчике. Домой возвратились в 10 ¾. Погода была темная, 1° теп<ла>, снег сыпет почти каждый день.

На фронте местами перестрелка, местами братание, — 2 и 3 армии начали самостоятельные переговоры с германцами о сепаратном перемирии, — войска, начиная от Румынии и к югу, не признали Крыленко Верховным глав<нокомандующим>.

Великий князь Михаил Александрович. Дневник и переписка Великого князя Михаила Александровича. 1915-1918. М., 2012. С. 478-479

Надзиратель в коридоре тюрьмы Трубецкого бастиона. 1918

Меня нередко называли «Каином», но я клянусь вам, что я не подписал ни одного смертного приговора. Но я виновен перед моей страной за то, что, зная по именам этих мерзавцев  *  и имея их в сущности в моих руках, я не расстрелял их. Если бы я это сделал, Россия не должна была бы пережить весь этот ужас и я сам не сидел бы в тюрьме в ожидании смерти. Я прошу у моей страны прощения за этот мой величайший грех.

Воспоминания В. Л. Бурцева: Арест при царе и арест при Ленине // Новый журнал. 1962. №69. С. 185

Представители держав согласия при Ставке передали ген. Духонину ноту, в кот<орой> на Россию возлагаются все последствия за нарушение договора с союзниками. Англия не признает большевистского правительства.

Великий князь Михаил Александрович. Дневник и переписка Великого князя Михаила Александровича. 1915-1918. М., 2012. С. 478

Плакат «Все сознательные граждане Российской Республики голосуют за список РСДРП №16». 1917 г.

Утром читал. К завтраку были двое англичан из посольства — Брукс и Брус, оба очень симпатичные. В 3 ч. они ушли, и вскоре кн. М.П. [Путятин], Дж<онсон> и я пошли к Шлейферам на Измайловский, 7. Последний кусок мы доехали на извозчике, а Дж<онсон> поехал на вокзал и в Гатчину. В гостях мы оставались до 7 ч. Кроме нас были гости, — Наташа и Е<катерина> П<авловна> [Путятина] приехали на извозчике. Между прочим были: Сергей Петрович, Филиппов и Михайловские. Вечером сидели и горячо разговаривали, — были Алеша и Прасковья И<вановна> [Авьерино]. Погода была темная: шел снег, 1 ½° мор<оза>.

Положение продолжает быть прежним — вся власть остается в руках большевиков во главе с Лениным и Троцким; Военным мин<истром> и Верховным главн<окомандующим> назначен прап<орщик> Крыленко, кот<орый>, судя по газетам, вчера выехал в Ставку на место смещенного ген. Духонина (последний смещен за отказ вступить в мирные переговоры с немцами). Все правительственные учреждения отказываются признавать большевистское правительство и бастуют. На всех фронтах — без перемен, но начинается голод. Сегодня начались выборы в Учредительное собрание.

Великий князь Михаил Александрович. Дневник и переписка Великого князя Михаила Александровича. 1915-1918. М., 2012. С. 478

Интерьеры дворца Великого князя Михаила Александровича на Английской набережной в Петрограде. Фото 1910-х гг.

Около 10 ч. Наташа уехала из дома и с Дж<онсоном> должна была по Варш<авской> ж.д. ехать в Гатчину, но ввиду порчи паровоза они доехали только до Александровской [станции], где закусили и возвратились в Петроград по Царскосельской дороге, — были дома в 4 ½ . До завтрака я читал, а днем с Путятиными мы пошли к Андрею И<вановичу> [Арапову] на Сергеевскую. У него много старинных вещей. До обеда Наташа и я прилегли и заснули. Вечером сидели в нашей спальне. Погода была солнечная от 3 ½  ч., 1 ½ ° теп<ла>. Алеша пришел к чаю и обедал. Дж<онсон> вечером поехал по делам в Гатчину.

Великий князь Михаил Александрович. Дневник и переписка Великого князя Михаила Александровича. 1915-1918. М., 2012. С. 477

Канонерская лодка «Хивинец» после модернизации. 1916-1917 гг.

Встали поздно. До завтрака заахал Зиновьев (знакомый Абакановичей) и остался к завтраку. Днем все пошли по своим делам, а я сделал прогулку с Шлейфером, — Дворцовый мост был разведен и проходил «Хивинец», кот<орый> стал на якорь, не доходя Троицкого моста. В 4 ½ А.Н.[Шлейфер] ушел, а к чаю пришли: Маргарита В<асильевна> [Абаканович], молодой кн. [С.М.]Путятин и Дворжецкий. От 6 до 8 ч. я играл на гитаре с Доминичи. К обеду Дворжецкий возвратился. (Наташа чай пила у Шлейферов и приехала только к 8 ч.) Вечером сидели в розовой комнате, а Дж<онсон> принимал Д.В.Лярского. Погода была пасмурная, 6º мор<оза>. Написал письмо [великой княгине] Ксении (Александровне].

Сегодня около 12 ч. дня П.П.[Путятин] уехал я Одессу за Ольгой П<авловной> [Путятиной].

Великий князь Михаил Александрович. Дневник и переписка Великого князя Михаила Александровича. 1915-1918. М., 2012. С. 477

Интерьеры дворца Великого князя Михаила Александровича на Английской набережной в Петрограде. Фото 1910-х гг.

День рождения Михаила Павловича [Путятина]. Встали поздно. До завтрака Наташа съездила в магазин и купила цветы Екатерине П<авловне> [Путятиной]. К завтраку остались после занятий—Алеша, Александр Н<иколаевич> [Шлейфер], Бирюков, кроме того, была Маргарита В<асильевна> [Абаканович]. Днем я с Путятиными пошел пешком к фотографу на Невском около гор<одской> думы Иоффе, куда приехали Наташа и М.В.[Абаканович]. Затем они оттуда ушли по делам, а мы возвратились домой. К чаю пришел [великий князь] Николай М<ихайлович>,  кот<орый> пробыл недолго, затем пришли Андрей И<ванович> [Арапов], Прасковья И<вановна> [Аверьино] и комендант ст<анции> Бологое [С.] Львов. К обеду остались: Алеша, Львов и Александр Н<иколаевич>, а также пришла и Татьяна П<авловна> [Шлейфер]. Вечером приехали Абаза и Дулов, — первый чудно играл на балалайке, а второй великолепно аккомпанировал. Гости разошлись около 1 ч. Очень приятный был вечер. Погода была пасмурная, шел снег, появились сани, 4º мор<оза>.

Великий князь Михаил Александрович. Дневник и переписка Великого князя Михаила Александровича. 1915-1918. М., 2012. С. 476-477

Встали поздно. Завтракали около 1 ¼. Днем все разошлись по своим делам, а я сделал прогулку с Александром Н<иколаевичем> [Шлейфером]. Прошлись мимо Зимнего дворца и любовались его видом, — все стены испещрены пулевыми пробоинами, а также и окна; затем мы дошли до конца набережной, — на Неве стоят: «Хивинец», «Заря Свободы», «Аврора» и «Зарница». Обратно мы возвратились по Морской. За мною, в шагах 100 шел матрос ([в] виде охраны, кот<орая> сидит здесь на кухне). К чаю были: Маргарита В<асильевна> [Абаканович], Алеша, А.Н.(Шлейфер]. Около 6 ½ М.В. [Абаканович] ушла. После обеда сидели у Таты, и она нам играла на пианино. Когда пришел Бирюков, то перешли в кабинет и обсуждали вопрос о Дерюгино. Еще позже приехали Андреевы. Во время политического разговора Екатерина И<вановна> [Андреева] и П.П.[Путятин] так оба волновались и так кричали, что пришлось принять крутые меры, т.е. поставить около себя председательский звонок для водворения порядка, а как крайняя мера — револьвер. Гости разъехались после 12 ч. Погода была полуясная, 1 ½ ° мор<оза>.

Великий князь Михаил Александрович. Дневник и переписка Великого князя Михаила Александровича. 1915-1918. М., 2012. С. 476

Здание Зимнего Дворца. 1917 г.

Великий князь Михаил Александрович. Дневник и переписка Великого князя Михаила Александровича. 1915-1918. М., 2012. С. 477

Боевое настроение Пулковского отряда было на высоте. С прибытием артиллерии на фронт моряки требовали немедленного перехода в наступление. Их требование усиливалось еще тем, что в связи с наступающими холодами моряки чувствовали себя недостаточно тепло одетыми; все моряки прибыли в ботинках и не имели теплого обмундирования. Они просто заявляли:

— Какого черта стоять на месте, на позициях, поскорее всадить штык в спину Керенского — и дело с концом. Тогда можно и на корабли.

Им казалось, что с разгромом Керенского будет покончено со всей контрреволюцией.

В 9 часов войска Керенского возобновили обстрел Пулкова. После артиллерийской подготовки казаки перешли в наступление, пытаясь в конном строю атаковать защитников Пулкова. Первая атака казаков была отражена ружейным и пулеметным огнем. На месте боя осталось несколько убитых и раненых казаков. Через час казаки при поддержке незначительной части пехоты и артиллерийского огня батарей и бронепоезд? перешли вторично в наступление. Бой продолжался около часа. Вторая атака разбилась о стойкость моряков. Казаки на сей раз понесли более значительные потери. Моряки, ободренные первыми успехами, бросились преследовать отступающих и одновременно атаковали бронепоезд, стараясь отрезать его.

Отступающие войска Керенского но оказали никакого сопротивления и поспешно отошли по направлению Гатчины. Мы заняли Царское.

В 11 часов вечера в Царское из Гатчины без ведома Керенского и Краснова прибыла делегация от казаков в числе трех человек (один офицер и два казака) с предложением вступить с ними в переговоры. Офицер заявил, что если мы теперь же решим вести наступление, то казаки и юнкера окажут упорное сопротивление, кроме того, к Гатчине ожидается подход батальона ударников.

Терять время было нельзя. Не ставя в известность Смольный и невзирая на протест моряков против того, чтобы я поехал один, решаю выехать для переговоров в Гатчину. Выезжаю с делегацией в час ночи, взяв с собой одного лишь матроса Трушина.

Дыбенко П. Е. Из недр царского флота к Великому Октябрю. М., 1958

Дыбенко П. Е. Из недр царского флота к Великому Октябрю. М., 1958

Рабочие-красногвардейцы Путиловского завода на охране Смольного. Ноябрь 1917 г.

Возможно ли без боя теперь сдать то, что нами уже захвачено? Разве флот не повторял изо дня в день: «Вся власть Советам?» Долой всякие компромиссы! Разве мы, посланные флотом в Петроград на борьбу с  контрреволюцией, не дали клятвы вернуться на корабли только тогда, когда власть Советов будет закреплена, когда контрреволюция будет раздавлена? А там, в зале заседаний II съезда Советов, разве не идет самая жестокая, беспощадная борьба тех, кто идет вместе с рабочими, с бедняками-крестьянами и солдатами против обанкротившейся лжедемократии, предававшей в течение 7 месяцев интересы рабочих, крестьян и солдат, против буржуазии, против тех, кто требовал войны до победного конца, кто не решался отобрать землю у помещиков и передать ее крестьянам, а фабрики и заводы рабочим и, предложив немедленно приступить к заключению перемирия, приостановить эту кровопролитную бойню? Разве там в эти ночные сумерки затишье? — Нет. Там идет самая жестокая борьба с контрреволюцией, распыленной теперь по всему Петрограду, проникающей в рабочие, солдатские н матросские массы, стремясь «образумить» их, дезорганизовать их сплоченные ряды и повернуть Великую пролетарскую революцию вспять. Борьба только начинается. Первые победы должны всех окрылить, сплотить, организовать, чтобы с корнем вырвать и уничтожить контрреволюцию. Спешу скорее доложить, что творится на фронте, и двинуть на помощь красногвардейские и матросские отряды.

У заставы автомобиль останавливает красногвардейский патруль. Проверив пропуск и сказав «можно», красногвардейцы снова облепили разожженный на улице костер.

Значит Петроград не беззащитен. Выходы и входы в него охраняются верными часовыми-красногвардейцами. По дороге к Смольному красногвардейские патрули неоднократно останавливали автомобиль и проверяли пропуск. Наконец опять в кабинете товарища Подвойского.

Докладываю. Он снова засыпает меня вопросами, делает сразу несколько распоряжений и предлагает немедленно взять артиллерию с Путиловского завода.

— Помилуйте, товарищ Подвойский, ведь я один; есть ли там люди, и найдется ли конский состав, амуниция, чтобы взять артиллерию? Есть ли там прислуга для артиллерии?

Подвойский, как бы не слыша моих возражений, отвечает:

— Погрузить артиллерию на платформы, а из рабочих там же сформируйте прислугу.

Выйдя из кабинета Подвойского, встречаю в соседней комнате Владимира Ильича. Он спокоен. На лице никогда не покидающая его ленинская улыбка.

Увидев меня, спрашивает:

— Ну, что, как дела на фронте?

Сообщаю о положении и заявляю:

— Я еду в Морской революционный комитет и сейчас двину матросские отряды, которые должны сегодня же прибыть из Гельсингфорса; в противном случае — Керенский может быть в Петрограде.

Владимир Ильич безмолвным кивком головы одобряет мое предложение.

Ухожу. В течение ночи удается два отряда моряков двинуть к Пулкову. Прибывшая из Финляндии артиллерия, выгрузившись, к ночи 29 октября  *  прибывает в Пулково.

Дыбенко П. Е. Из недр царского флота к Великому Октябрю. М., 1958

Здание Финляндского вокзала. Фото 1910-х гг.

Рано утром поезд останавливается у Финляндского вокзала. Вокзал охраняется красногвардейцами и моряками. Мои попытки найти извозчика оказались тщетными. Прилегающие к Финляндскому вокзалу, улицы пустынны. После долгих усилий, наконец, дозвонился по телефону в Центрофлот. Через полчаса в автомобиле еду в Смольный. На улицах встречаются отдельные группы вооруженных рабочих, солдат. У Смольного дежурят броневики, самокатчики, красногвардейцы, солдаты. У входа в Смольный часовые требуют пропуск. После долгих переговоров удается проникнуть в Смольный. По лестницам огромнейшего здания взад и вперед снует масса народа, идущих группами, о чем-то громко разговаривающих, спорящих,  жестикулирующих. С трудом разыскиваю комнату, где помещается товарищ Подвойский. Захожу к нему.

Подвойский: Вы приехали. Вот и хорошо. С вами прибыли отряды матросов? А артиллерия? Сколько? Миноносцы и броненосцы пришли? — Засыпает рядом вопросов.

— Позвольте, товарищ Подвойский, броненосцев мы пока не посылали, их посылки от нас никто не требовал. Я считаю, что судов здесь в Петрограде имеется вполне достаточно. Три тысячи моряков уже прибыли и находятся в распоряжении Петроградского революционного комитета. В эшелонах еще следует до тысячи пятисот человек и две батареи. К вечеру они прибудут в Петроград.

Подвойский: Но они нужны немедленно. Наши части оставили Гатчину. Керенский двигается с войсками с фронта на Царское и Петроград. Поезжайте сейчас же в Царское, узнайте, что там делается, и немедленно сообщите.

По тону разговора с товарищем Подвойским было видно, что в Смольном нервничают; незнание, где и что творится, создавало ложное представление. Не было и не чувствовалось еще полной уверенности в благоприятном для нас исходе борьбы, особенно с подходом войск с фронта во главе с Керенским. Сколько именно прибыло с фронта войск и какие, никто не знал.

Быстро закончив разговор с Подвойским, ухожу от него, чтобы отправиться в Царское. На лестнице Смольного встречаю Антонова-Овсеенко. Кратко обмениваемся несколькими словами, узнаю, что он едет на Пулковский участок. Решаем ехать пока что вместе. С большим трудом находим автомобиль.

При посадке в автомобиль двое в штатском назойливо настаивают взять их с собой. По виду оба журналисты. Как впоследствии оказалось, один из них был Джон Рид, который написал знаменитую книгу «Десять дней, которые потрясли мир». Другому, бывшему с Джоном Ридом, Антонов-Овсеенко также разрешил ехать вместе.

Только когда я сел в автомобиль, проведенные бессонные ночи, их нервная напряженная обстановка и усталость дали себя чувствовать. Наряду с усталостью давал себя чувствовать и голод. С момента отъезда из Гельсингфорса до 15 часов следующего дня во рту не было даже капли воды. Обращаюсь с просьбой к Антонову-Овсеенко — по дороге остановить автомобиль и купить что-либо поесть. К сожалению, ни у него, ни у меня не оказалось денег. Ехавший с нами незнакомец оказал услугу. Он оказался богаче нас и за свой счет купил колбасы и хлеба.

При выезде за город, к нашему несчастью, сломался автомобиль. Какая неудача! Вылезши из поломанного автомобиля, мы оказались беспомощными и соображали, как двигаться дальше. Мимо нас проследовала саперная рота под командованием товарища Бакланова. Мы пытались найти телефон, дозвониться в Смольный, вызвать другой автомобиль. Наши попытки оказались тщетными.

Вдруг, неожиданно для нас, с противоположной стороны мчится чей-то автомобиль. При подходе автомобиля к месту крушения нашего останавливаем его. В автомобиле довольно упитанный в роскошной шубе штатский господин. Спрашиваю:

— Вы разрешите в вашем автомобиле доехать до Царского по срочным делам. Я запишу ваш адрес и по миновании надобности автомобиль возвращу. Через несколько минут будет исправлен наш автомобиль, и вы доедете в нем.

Пассажир: Позвольте, я — итальянский консул, пользуюсь правом неприкосновенности.

— Что же, дело революционное, спешное. Вам все же придется выйти из автомобиля.

Несколько поморщившись, с явной злобой, господин медленно вытрясается из автомобиля. Едем дальше. По дороге в Царское тянется нескончаемая вереница, туда и обратно, отдельных групп вооруженных рабочих — зарождающаяся новая Красная гвардия — и отдельные группы солдат. Среди всей вереницы вооруженных не видно щеголевато одетых выхоленных офицеров. Кто среди них командир? Вряд ли кто сумел бы сразу ответить на этот вопрос. Они руководствовались сознанием своего долга: вооружаться и вести беспощадную вооруженную борьбу со своими вековыми врагами — с контрреволюцией.

Шедшие взад и вперед отдельные вооруженные отряды не представляли ничего хоть сколько-нибудь похожего на правильно организованные войсковые части.

Невольно закрадывалась мысль: неужели нет здесь, вблизи фронта, никакого управления, порядка? Как видно, все объяты желанием быть участниками этой развертывающейся гигантской борьбы. Но кто приказывает? Кто управляет ими? Кто отдает распоряжения, где и кому быть и что делать?

Спешим в Пулково — туда, где, кажется, сразу будет раскрыта вся картина и где можно будет принять решение и указать, что делать.

Взяв подъем, мы въехали в улицу, набитую вооруженными людьми. Серые низко плывшие над землей тучи полумраком окутывали эту вооруженную толпу. Сотни вооруженных, стоявших опершись на винтовку, воткнув штык в землю или прислонившись к забору дома, с появлением автомобиля ожили, встрепенулись. Их взоры устремились в сторону автомобиля. На лицах вопрос: что делать, куда идти, какие будут приказания?

Автомобиль остановился возле группы вооруженных. Спрашиваю:

— Что это?

Сразу, как бы недоумевающе, отвечают несколько голосов:

— Пулково.

— Где штаб? Кто вами командует и где ваши командиры?

Говорят: в конце улицы, по правой стороне, расположен штаб. Командиров у нас нет, но мы выбрали старшего.

Медленно двигаемся по направлению, где должен находиться штаб.

Тишина ничем не нарушалась. Не было слышно ни одного выстрела. Но почему? Может быть, все кончено? Может быть, царскосельские полки сдались и перешли на сторону Керенского?

Подсевший на автомобиль красногвардеец, чтобы указать расположение штаба, как бы в ответ заявляет:

— Керенский занял Царское, и мы отступили в Пулково, а теперь не знаем, что делать. Нужно ли оставаться здесь или идти в Петроград? Распоряжений мы ниоткуда не получаем.

На краю Пулкова, в небольшой избе, расположен «штаб». В то время этот «штаб» казался штабом, в действительности же этот «штаб» состоял из бывшего полковника Вальдена, растерянно и беспомощно разводившего руками, упорно смотревшего на карту и недоуменно бормотавшего:

— Разрешите доложить: у нас никого не осталось. Все разбегаются и на ночь уходят по домам. Гвардейские полки без сопротивления отступают от Царского. Есть сведения, что часть их сдалась и перешла на сторону Керенского. Задержать уходящих нет возможности.

В дополнение к этому сообщению в «штаб» входит в военной форме, вооруженный револьвером и шашкой, очевидно, бывший офицер и докладывает:

— Царское занято Керенским. В Царское прибыло множество казаков с артиллерией и бронепоездом. Части разбегаются, и Пулково остается беззащитным. Необходимо задержать бегущих, привести их в порядок и установить хотя бы на ночь охранение и наблюдение за Царским, пока не подойдут регулярные части.

Беспомощность «штаба», его растерянность и полное непонимание, что в сущности творится крутом, вселяли тревогу. Этот несколько раз раненный в империалистическую войну полковник Вальден, имеющий боевые заслуги, очутившись, вероятно, помимо своей воли, в обстановке гражданской войны, совершенно растерялся и не знал, что делать с этими вооруженными толпами рабочих и солдат. Он привык и знал, как командовать ротой, может быть, батальоном и полком, он знал, как организовать оборону на участке своей части при наличии всех средств, нужных для обороны, и в первую очередь — при наличии средств связи, регулярных донесений о движении, намерениях и силах противника с учетом собственных сил, стоящих под ружьем, но он совершенно не понимал, что можно делать с этими вооруженными рабочими и солдатами, которые не имели командиров, не умели писать по-военному донесения. Как можно эту неорганизованную, но вооруженную толпу превратить в грозную силу, способную с величайшим энтузиазмом драться и умирать до последнего?

Выслушав доклад полковника Вальдена и его адъютанта, выходим из избы, чтобы взять в свои руки эту вооруженную, по мнению адъютанта, бегущую «массу, задержать и организовать оборону Пулкова.

Ровно через несколько секунд по выходе из избы со стороны Царского начался обстрел Пулкова артиллерией. Один из первых разорвавшихся в Пулкове снарядов разрушает наполовину избу, где лишь несколько минут тому назад помещался «штаб». Обстрел Пулкова действительно вселяет панику среди скопившихся на улице красногвардейцев. Уходившие от Царского отдельные группы солдат старались, не задерживаясь, проскользнуть в Петроград. Они рассказали, что Керенский, заняв Царское, предъявил им ультиматум — сдать оружие, но, получив отрицательный ответ, открыл по их казармам артиллерийский огонь, разрушил казармы и многих захватил в плен. Полк понес значительные потери, Царское наводнено казаками, которые жестоко расправляются с большевиками и им сочувствующими.

С трудом удается задержать всех стремящихся уйти, разбить по группам, назначить старших в группах и добиться, чтобы они самовольно, без приказания «штаба», не оставляли позиций. Красногвардейцы, оставаясь в Пулкове, засыпают вопросами:

— Что же матросы? Скоро ли придут на помощь?

Стараюсь уверить, что матросы движутся на фронт, что с ними следует артиллерия. Окрыленные надеждой скорого подхода матросов к фронту, красногвардейцы постепенно по распоряжению полковника Вальдена стали занимать позиции на Пулковских высотах.

Антонов-Овсеенко остается еще в Пулкове, чтобы руководить организацией его обороны, я же возвращаюсь в Петроград для доклада товарищу Подвойскому.

Вечерние сумерки опустились над землей. Вдали, среди ночной мглы, мерцали огоньки Петрограда. Не было внешних признаков начавшейся во всех уголках необъятной России жестокой гражданской войны. Смолкли орудийные выстрелы, еще несколько минут тому назад доносившиеся от Царского, удваивавшиеся разрывами над Пулковом. Кругом царила тишина. Только изредка автомобиль, освещая своими фонарями дорогу, обгонял отдельных вооруженных, которые медленно плелись в Петроград. Но это было затишье перед бурей, перед жестокой вооруженной схваткой рабочих и революционных солдат с силами контрреволюции.

Дыбенко П. Е. Из недр царского флота к Великому Октябрю. М., 1958

Уважаемые товарищи!

Письмо Ваше мы получили и просим и впредь так же обстоятельно уведомлять нас обо всем происходящем у Вас. Что касается здешних событий, то в них Вы найдете полный отчет обо всем, совершающемся в партийной жизни, как крупного, так и более мелкого характера. Можем сказать только одно: мы несомненно стоим на пороге крупнейших событий, предвидя которые контрреволюция не останавливается ни перед какими провокационными выходками и вызовами. Пока массы не поддаются на них и только накапливают силы, опыт и т. д., но долго ли это продлится — неизвестно.

С товарищеским приветом.

Секретарь Центрального Комитета (подпись отсутствует)

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 1. Д. 79. Л. 111.

Смольный. Октябрь 1917 г. Автор: Я. В. Штейнберг

На Северный областной съезд съехались представители армий, флота, Финляндии, латышских стрелков и 23 Советов. Всего делегатов на съезд прибыло 150. Среди них не было русской «демократии», этих лжесоциалистов. Здесь были те, кто был с массой, кто знал настойчивые требования фронта и тыла — рабочих, солдат и матросов. Представители армии на этом съезде заявили:

— Армия не может дольше ждать; она разута, раздета и голодна. Надвигается зима. Солдаты изверились в лживых фразах Временного правительства и лжедемократии. Солдаты требуют мира. Спасение революции — захват власти Советами и предложение немедленного перемирия на всех фронтах.

Представитель 40 000 латышских стрелков заявил:

— Наши силы и боевая мощь — в распоряжении съезда, но не Временного правительства, которое в течение семи месяцев обманывало армию и рабочих.

От имени Балтийского флота я заявляю:

— Спасти Балтийский флот, революционный Петроград и революцию может только Советское правительство, которое предложит мир всем народам. Флот категорически отказался выполнять какие бы то ни было приказы Временного правительства. Он выполнит приказы комиссаров Советов и Советского правительства. Все силы и средства Балтийского флота — в распоряжении съезда. В любой момент флот по вашему зову готов к выступлению. Промедление в деле захвата власти и передачи ее в руки Советов грозит волнениями на кораблях.

Северный областной съезд, с одной стороны, сделал смотр вооруженным и организованным силам Советов, услышав истинный голос армии, флота и рабочих, а с другой — явился съездом, выделившим генеральный военный штаб для подготовки и руководства боями против контрреволюции.

Избранный съездом Северный областной комитет из 17 человек, в том числе 11 большевиков и 6 левых эсеров, во главе с Антоновым-Овсеенко и Крыленко явился тем штабом, который руководил баррикадными боями в дни Великого Октября. В состав областного комитета от Балтфлота вошел автор этих строк с местонахождением в Гельсингфорсской базе Балтфлота.

Взамен Антонова-Овсеенко после Северного областного съезда в Финляндию приехал Смилга…

При выходе из Смольного у подъезда встречаю Ф. Ф. Раскольникова.

— Ты как? Освободили? Поздравляю! Вот хорошо, работы хватит теперь. Чудаки: правительство всех своевременно освобождает, знают, что нам люди нужны.

В этот вечер Ф. Ф. Раскольников только что был  освобожден из «Крестов» после ареста в июльские дни. Он был все тем же жизнерадостным, бодрым, готовым как можно скорее окунуться с головой в работу.

Раскольников: Ты куда?

— Некогда, говорю, рассказывать; еду в Колпино, надо немного почистить петроградских меньшевиков. А там — скорее в Гельсингфорс.

По дороге в Колпино, сидя в автомобиле, расспрашиваю своих спутников о работе на заводах, о заработной плате, об условиях жизни рабочих. Расстояние кажется коротким, даже не успел в уме набросать канву, о чем говорить. Ну, да ладно, придется экспромтом. Ведь теперь одна тема: долой Временное правительство, вся власть Советам.

Автомобиль остановился. Входим в громадное ярко освещенное помещение, битком набитое рабочими. С трибуны несется уже охрипший голос Церетели. Мелькает мысль: трудно будет говорить после него — этого знаменитого оратора. Впрочем, наше дело маленькое: «по-матросски», вроде того, как в Гельсингфорсе с председателем старейшин Авксентьевым. Своей двухчасовой речью на митинге в Гельсингфорсе на Сенатской площади он совершенно обворожил матросов, чуть «ура» не стали ему кричать. Боялись, что еще качать начнут, но когда я ему задал вопрос: «Вы — эсер и представитель крестьянской партии — скажите, с какой стороны приворачивается лемех к сохе?» — Авксентьев покраснел, замялся, да так и не ответил. После этого совсем провалился, и его со свистом проводили с трибуны.

С трудом пробираюсь к трибуне. Вдруг взрыв аплодисментов, крики «ура» и «да здравствует революционный Балтфлот».

Что это? Кому кричат? Церетели? Но при чем тогда революционный Балтфлот? — На минуту я растерялся. Но еще больше растерялся сам Церетели. Совсем голос потерял. Ему так и не дали больше говорить. В здании сплошной гул: «Дать слово матросу».

Председатель собрания: Слово от Балтфлота предоставляется председателю Центрального комитета Балтийского флота, только что освобожденному из «Крестов» товарищу Дыбенко.

— Позвольте, товарищи, — начал я, — в первую очередь внести маленькую поправку: из «Крестов»  Александр Федорович Керенский, помня, вероятно, наше старое знакомство, освободил меня дней 20 тому назад, а вот из флота я только что приехал, и мы хотим знать, с кем вы? С нами, матросами и солдатами, или с Временным правительством?..

Долго уговаривать рабочих не пришлось. Тут же единогласно принята резолюция: «Долой коалиционное правительство — слугу империалистов! Вся власть рабочим и крестьянам! Вся власть Советам!»

Растерянный Церетели спрашивает:

— Товарищ Дыбенко, вы призываете к вооруженному восстанию? Мы вынуждены вас снова арестовать.

— Да, я призываю к вооруженному восстанию, а насчет ареста, посмотрим — кто кого.

Митинг закончен, но рабочие еще долго не расходятся. На их лицах вопрос: когда же? Они готовы хоть сейчас ринуться в бой, чтобы сбросить слепцов, которые не замечают роста стихийной революционной волны, восходящего нового класса. Они ослеплены своей властью, им не хочется оставить своих министров в их шатающихся креслах. Радостно возвращаться в Гельсингфорс. Теперь мы не одни. С нами питерские рабочие и солдаты.

Северный областной съезд показателен: он подтвердил, с кем идет армейская масса, стоящая на фронте. Показателен был и митинг в цирке «Модерн», где рабочие, работницы и солдаты Петроградского гарнизона требовали немедленного свержения Временного правительства. Не давали говорить меньшевикам. Доживает свои последние дни заживо погребенное правительство…

Свисток паровоза, и поезд двинулся по направлению к Гельсингфорсу.

Дыбенко П. Е. Из недр царского флота к Великому Октябрю. М., 1958

В.К.Устругова (Мамка), Л.Н.Шувалова (царица Мария Федоровна) — фото слева; Л.Н.Шувалова (царица Мария Федоровна) — фото справа в спектакле «Смерть Иоанна Грозного» (реж. Е. Карпов). 1917 г. Из фондов СПб музея театрального и музыкального искусства.

Г.Г.Ге (царь Иван Васильевич IV) в спектакле «Смерть Иоанна Грозного» (реж. Е. Карпов). 1917 г. Из фондов СПб музея театрального и музыкального искусства.

Ю.В.Корвин-Круковский (Гарабурда) — фото слева; Р.Б.Аполлонский (Борис Годунов), Я.О.Малютин (Битяговский) — фото справа в спектакле «Смерть Иоанна Грозного» (реж. Е. Карпов). 1917 г. Из фондов СПб музея театрального и музыкального искусства.

Труппа Александринского театра переехала, наконец, из Михайловского театра на свою старую квартиру.

Для открытия Александринского театра возобновили трагедию гр. Ал. Толстого «Смерть Иоанна Грозного».

Перед спектаклем усиленно говорили о каких-то готовящихся «эксцессах», в связи с мнимой «контррволюционностью» пьесы и, когда публика съезжалась в театр, то у подъезда усмотрена была даже конная милиция.

Однако, спектакль сошел благополучно, если не считать некоторых демонстраций в первом акте, в сцене заседания боярской думы, собравшейся для избрания нового царя.

В этой сцене у Бориса Годунова такая реплика:

— Единое спасенье нам, бояре, идти к царю всей думой, собором целым и вновь молить его: да не оставит престола он и да поддержит Русь!

После этой фразы в публике раздались горячие аплодисменты, вызвавшие, в свою очередь, шиканье и свист.

Такой же эффект произвела реплика Годунова: «Ужель нам наши головы земли дороже». Но особенный шум поднялся в зрительном зале, когда Годунов сказал:

— Что лучше? Видеть Русь в руках врагов или спасать владыку, Богом данного?

Кроме бурных аплодисментов, из некоторых мест раздались после этих слов даже крики: «бис»!

Такой же, если не больший успех имели и слова Сицкого, направленные против царизма:

— Идите же, идите все к нему, идите в бойню, как баранье стадо. Мне больше делать нечего меж вас!

Шумно аплодировали и другой реплике Сицкого:

— Бояре, Бога ль вы не боитесь? Или вы забыли, кто Иван Васильевич? Что значат немцы, ляхи и татары, в сравненьи с ним? Что значит мор и голод, когда сам царь, как лютый зверь!..

В общем, «бочка бензина», с которой сравнил пьесу гр. Ал. Толстого, маститый А. Ф. Кони, оказалась уже не такой страшной.

Со второй картины спектакль шел уже гладко, если не считать чисто художественных дефектов, доказавших, что на Александринской сцене разучились играть исторические пьесы.

Все эти Шуйские, Бельские, Голицыны, Мстиславские – казались, увы, не боярами, а какими-то разночинцами, говорившими бытовым языком даже не Островского, а Сургучева. Массовые сцены поставлены в духе Лейферта, а местами встречались даже нелепости: почему, например, чернь дубасила Битяговского, по смыслу надо было бить Кикина?

Кстати, сцена площади в Замоскворечьи, где народ возмущается тем, что четверка ржи стоит 14 алтын, кажется, вполне современной, в особенности если прибавить «самосуд», которому подвергается в этой сцене Кикин.

Грозного играл г. Ге, исполнение которого уже известно публике по прежней постановке трагедии гр. Толстого.

В упрек артисту можно поставить некоторое самолюбование, злоупотребление паузами.

Лучше всего ему удалась сцена после приема волхвов.

Г. Аполлонский все такой же прекрасный Годунов, хитрый и умный царедворец.

Артист сумел придать своему Годунову черты западника, вкусившего европейской культуры.

Симпатичный мягкий образ Захарьева-Юрьева создал К. Яковлев, живописным Гарабурдой был г. Корвин-Круковский и выделился в роли Битяговского способный г. Малютин.

Из женского персонала приятное впечатление произвела г-жа Данилова (царица Мария) и хорошее лицо было у г-жи Уструговой (мамки царевича), напоминавшей мамок из картин К. Е. Маковского.

Р.

Петроградская газета. – 1917. – 21 (8) окт. (№237).

Программа спектакля Александринского театра «Смерть Иоанна Грозного» по трагедии А. К. Толстого. (реж. Е. Карпов). 1917 г. Из фондов СПб музея музыкального и театрального искусства

О «Смерти Иоанна Грозного» и о «разрухе» в труппе.

Завтра – открытие Александринского театра и первое представление трагедии гр. А. Толстого «Смерть Иоанна Грозного».

По поводу возобновления этой пьесы в обществе ив газетах, как в Петрограда, так и в Москве, возникла целая полемика.

Говорили, что часть труппы Александринского театра находит «Смерть Иоанна Грозного»  пьесой контрреволюционной и даже желает наложить запрет на ее постановку.

Вот что нам сообщил относительно этой истории артист Александринского  театра Е. П. Студенцов.

— В течение последних трех недель во многих газетах Петрограда и Москвы появились статьи и интервью по поводу того, что труппа Александринского театра протестует перед кем-то против постановки пьесы Толстого «Смерть Иоанна Грозного».

И авторы статей, и авторы интервью рассматривали этот протест, — как ближайшее следствие провозглашенной автономии.

Прочитав все, что было сказано в газетах, я обратился к управляющему труппой Е. П. Карпову, с просьбой написать официальное опровержение всех «снятий пьесы с репертуара» и «протестов», уведомив Е. П., что в противном случае я сделаю это сам.

Я утверждаю, что ни на одном общем собрании труппы Александринского театра, а я был на всех, и кроме того, на всех сентябрьских имел честь быть председателем, — вопроса о снятии пьесы или вопроса о протесте против «Смерти Иоанна Грозного» не возбуждалось.

Откуда взялись эти слухи и легенды?

21 августа *  артисты узнали о том, что они должны выработать проект временных правил об управлении русской драматической труппой петроградских государственных театров.

Один проект правил был выработан летом управляющими труппами, совместно с главноуполномоченным, другой проект внесен бывшим художественно-репертуарным комитетом. Оба проекта в согласительной редакции будут представлены во вторник, 10-го октября * , или в пятницу, 13-го октября * , на утверждение общего собрания труппы. По утверждении какого-либо проекта будут произведены выборы председателя и членов художественно-репертуарного комитета, и только тогда труппа станет жить на автономных началах.

Все, что писалось о разрухе в Александринском театре, опровергается одним фактом, по-моему, — достаточно убедительным.

Вчера состоялась в Александринском театре генеральная репетиция пьесы «Смерть Иоанна Грозного». Труппа была вызвана к 11 часам утра… Все участвующие артисты, как всегда, были на своем посту.

Репетиция окончилась в восемь часов вечера и многие артисты остались на сцене, для репетиции пьесы «Провинциалка», идущей в сегодняшнем спектакле в пользу Георгиевского комитета. В «Грозном» же занят весь мужской персонал труппы, за исключением четырех артистов…

В чем же разруха?

Бинокль.

Петроградская газета. – 1917. – 21 (8) окт. (№237).

Граждане! И вот мы боролись, страдали и боролись и в борьбе обрели право свое. Земля и Воля в руках русского народа. Землю и Волю должен народ передать своим детям и внукам навсегда. Передавая их, народ должен закрепить эту передачу законом. Он должен ясно и подробно определить, не только как Земля должна перейти всему народу, но и на каких основаниях народ может пользоваться ею. Вся земля — всему народу! — Это скажет и пояснит Всенародное Учредительное собрание и к нему мы должны избрать достойных депутатов, для составления законов о Земле, о Правлении, о взаимоотношениях нашего многоплеменного населения. Выбирайте честных, умных людей в депутаты, людей, готовых умереть за право народа.

Земля и воля. — 1917. — 6 окт. (23 сен).

Великий князь Михаил Александрович. Дневник и переписка Великого князя Михаила Александровича. 1915-1918. М., 2012. С. 457

Великий князь Михаил Александрович. Дневник и переписка Великого князя Михаила Александровича. 1915-1918. М., 2012. С. 457

Великий князь Михаил Александрович. Дневник и переписка Великого князя Михаила Александровича. 1915-1918. М., 2012. С. 457

Из газет знаем, что Корнилов и весь его штаб арестованы в Могилеве и преступлено к следствию над ним. В газетах упоминается, что ген. Каледин (Наказной Атаман Войска Д<онского>) что-то замышляет на Дону. Врем<енное> пр<авительство> приказало его арестовать, и это не было сделано.

Погода сырая и дождливая, 9°. К вечеру разгулялась.

Сегодня проснулись при объявлении России Демократической Республикой. Не все ли равно, какая будет форма правления, лишь был бы порядок и справедливость в стране.

Великий князь Михаил Александрович. Дневник и переписка Великого князя Михаила Александровича. 1915-1918. М., 2012. С. 456-457

Великий князь Михаил Александрович. Дневник и переписка Великого князя Михаила Александровича. 1915-1918. М., 2012. С. 456