На страстной неделе и в первые дни Пасхи в трех соседних деревнях Брянского уезда: Лутовиновке, Владимировке и Долгом появилось пьянство, особенно среди сплавщиков лесных материалов по Десне.

Комитет безопасности дер[евни] Долгой принял меры к выяснению, откуда могла появиться такая масса материала для пьянства. Оказалось, что г. Бобрович, живущий в Лутовиновке, свободно торгует денатуратом и, как выяснилось, за эти дни продал до 20 четвертей, по 25-30 руб. за четверть.

Этой торговлей он занимался и раньше, о чем заявлялось прежней полиции, но последняя, будучи с ним в близких отношениях, оставляла заявления без внимания. Долговский комитет безопасности арестовал Боборовича и отправил его к брянскому уездному комиссару.

Вестник Орловского комитета безопасности. – 1917. – 29 (16) апр. №15.

«Политура» — открытка из «Пьяной серии», 1900-1910-е гг.

Пасха на фронте. Фото из журнала «Искры» №13 за 1917 г.

День теплый, серенький. Тишина поразительная: зловещая ли она, или, может быть, благотворная? Что-то она напоминает мне период послемукденского ожидания мира…

Второй день гуляют пейзане в праздничных нарядах, сидят на завалинках да калякают; солдатики попевают да играют на гармониках; жаворонки заливаются в поднебесье; аист с аистихой как будто чаще ведут друг с другом свои разговоры на мотоциклетном языке.

Пишут в газетах о не наладившейся еще работе на фабриках, о российской Вандее и сильном брожении людских масс. Наши «бонапартистские» генералы в скрытой тоске по  ancien regime , кисло ухмыляясь, говорят, что для упорядочения дел и успокоения необходимым будет все-таки в конце концов пустить в действие ренненкампфов, курловых и им подобных «неустрашимых» рыцарей крови и нагайки. Пуришкевич, по-видимому, имеет гнусное намерение лягнуть новый режим, печатно заявляя, что-де до революции ему легче было доставать всякие предметы и продукты для его организаций и вообще армии, чем в настоящее время. Есть с чего печалиться сему Янусу: ведь в период царского правежа и разгула царской опричнины все, что шло под маркой пуришкевичевской, пропускалось по железн[ым] дорогам в первую очередь — вне, вернее сказать, всякой очереди, вперед более сравнительно необходимых для общей цели грузов — так же, как вода «Кувака» Воейкова и все, что только имело хоть слабую личную печать дворцовых прихвостней и близко стоявших к «сферам» всяких проходимцев. Известия с англо-французского фронта носят все тот же характер сообщений о вершковых успехах наших милых союзников.

Кричащим «победа до конца!» хорошо было бы предложить провести предварительно referendum всем сидящим на позициях солдатам (к[ото] рые все, я уверен, вотируют за немедленный, хотя бы и гнилой, мир), и самим уже идти затем на смену своих не желающих воевать товарищей!

Немцы выдумали новое название для существующей формы их государственного правления: «народная монархия»!

Кравков В. П. Великая война без ретуши. Записки корпусного врача. М., 2014

Пасхальная открытка. Худ. Б. Зворыкин. 1910-е гг.

Хочется подвести итоги этих недель. Вырезками из газет характеризуется все яркое и интересное, тревожное. Буду заносить сюда лишь личные впечатления. О Заключенных знаем мало, хотя редкие письма приходят. Два получила Варвара Афанасьевна от Татьяны, также и Рита. В первом Татьяночка писала: «Слышала, что лазарет переведен в новое помещение. Постараемся, чтобы заказанная посуда была вам доставлена (исполнено вчера). Пришлите наши вещи. Письмо будет, вероятно, вскрыто здешней цензурой».

Отправили их халатики, альбомы, аппарат и образ из столовой, купленный всеми нами — последний привет из лазарета. В свое время выбрал Шах Багов. Вчера опять писала Татьяна: «Дорогая Варвара Афанасьевна, посылаем вещи, рубашки, подушки, кое-какие книги. Скажите Биби душке, что любим ее и крепко целуем. Что поделывают Митя и Володя? Что Валентина Ивановна и Гриша?»

Вечером принесли открытку на мое имя: «Христос Воскресе! Трижды целуем милую Валентину Ивановну. Сестры Александра, Ольга, Татьяна.» Вера Игнатьевна [Гедройц] находит, что нельзя каждой отвечать, чтобы не создать впечатление «партии». Рита за всех пусть ответит. Комендант говорит, что можно писать. Права ли Вера Игнатьевна? Неужели в такой великий праздник нельзя обменяться христианским приветом? У Ольги ангина, температура 39.9°. Алексей Николаевич лежит, ушиб руку, опять кровоизлияние. Мать все время при детях, отец, видимо, отделен, видится [с ними] изредка. Рассказывали, что когда приезжал Керенский, Алексей Николаевич вышел и на вопрос: «Все ли имеется, что необходимо?», ответил: «Да, только мне скучно, я так люблю солдатиков». — «А вон сколько их кругом и в саду». — «Нет, эти не такие, эти на фронт не пойдут, я тех люблю». За достоверность не ручаюсь.

Варвара Афанасьевна сама не может писать. Сергей Николаевич [Вильчковский] арестован по обвинению в близости к Александре Федоровне и в намерении «бежать в Швецию». При допросе очень интересовались отношением к министрам, к Григорию, к Вырубовой. Спрашивали, каким хирургом считает Веру Игнатьевну. Ответил: «Поручил ей оперировать свою жену, если вам это что-нибудь говорит».

Чеботарева В. В Дворцовом лазарете в Царском Селе. Дневник: 14 июля 1915 — 5 января 1918. / Новый журнал. Кн. 181, 182. Нью-Йорк, 1990

Вся Россия встречает Святую Пасху в каких-то совершенно новых озарениях, о которых ни один человек еще не помышлял в последние дни минувшего 1916 г. Все — новое. И самая душа — она новая, и наполняет фибры тела совершенно новою кровью. Пульс жизни бьется страшно быстро. Прошли минуты самых страшных замираний сердца, самых опасных тревог, самых мучительных колебаний. Перед нацией пустое, очищенное поле, по которому ей предстоит только шагать вперед и вперед. И все почти дело заключается в том, чтобы сама она, не пошатываясь, шла именно вперед, не оглядываясь назад, но и не допуская скачков со стороны, не перепрыгивая «через время», а делая правильный ход в море хотя еще и очень бурном, но уже не смертельно опасном.

Самое невероятное время пережито нашим поколением — эпоха двух страшных войн и двух таких внутренних потрясений, которых не запомнит наша история, а что касается до последней войны, то не запомнит подобной и история всего человечества. Религиозные люди имеют все причины вспомнить об Апокалипсисе: потому что события вполне апокалиптические, будем ли мы думать о войне, обратимся ли мыслью к нашему внутреннему потрясению и перевороту.

Но в противоположность потокам крови, которыми заливаются края нашего отечества во внешней войне и заливаются границы всех наций, пришедших в небывалое от начала мира столкновение, — внутреннее наше потрясение, на месяц почти заставившее забыть и самую войну, своим неизмеримым смыслом и содержательностью, это потрясение произошло почти бескровно. И в самом же начале, в самые первые дни его, была дана благородная клятва в бескровии. Между тем именно подобные перевороты как-то не щадили крови, почти «не считались с кровью», хотя она и была своя собственная, народная кровь. В этом отношении замечается особливая черта, делающая русскую революцию не похожею на все остальные революции, и ее нужно беречь как зеницу ока. Нам уже пришлось видеть столько угнетения и притеснения в прошлом, что душа наша не переносит самой мысли о нем, самого звука, напоминающего лязг оружия, меча или топора. И душа вся полна одного вопля: «не надо этого!» И вот этот вопль отвращения и дал нам бескровное отхождение от него в сторону.

«Было» и «нет его». Так будущий Апокалипсис нашей истории расскажет о происшедших событиях нашего времени, о царстве «бывшем» и «не ставшем» в один месяц. «Дивились народы совершившемуся» — как не повторить этих слов Апокалипсиса о перевороте. Мы сами «дивились», в то же время совершая его. «Дивились великим удивлением». «И свилось небо, как свиток, и попадали звезды», — всё это слова Апокалипсиса! Всё — до чего применимо к нашим дням.

Воскресли «без кровавой жертвы»! Как и Христос был уже последнею кровавою жертвою и запретил навсегда таковые жертвоприношения на земле. В этом отношении не будет преувеличением сказать, что единственная «христианская революция» совершилась народом, который его вещим пророком был назван «богоносцем». Этот ужас перед кровью и кровавостью был высказан, как мы заметили и как всем известно, в первые же дни, как только поднялся «занавес над революцией», ее справедливым министром юстиции, и вместе народным другом и предводителем народных масс. Здесь он сказал историческое слово русского народа, и слово это запомнится летописцам. И хотя оно вырвалось из его личной души, но оно вместе было и народное, которое вместе с тем объясняет, почему именно его народ угадал себе в вожди. Вспомним при этом и слово народнейшего из писателей, Глеба Успенского: как он отделял и противополагал в чаяньях народных звероподобного Ивана от праведного и кроткого Глеба, который сам страдает, но никого другого страдать не заставляет. Революция наша только тогда глубоко отделится от прошлого, — от всего того, что видели глаза и наши, и особенно наших предков, если хорошо выдержит и проведет разницу между христианскою «бескровною жертвою» и языческими «кровавыми жертвоприношениями». Это лозунг, это завет. Да он, кажется, и крепок.

Обратимся к «вину новому», которое принес Христос. И вот ныне мы обильно видим, как оно вливается во все фибры нашего организма. «Радость свобод всем заключенным…» В самые же первые не дни, а минуты мы видели разрушение узилищ, тюрем, этих ужасных каменных мешков, где томились души заключенных старым судом. И опять же быстро после этого последовало или начало следовать освобождение и целых народов, освобождение чужих вер, которые томились в других и еще более страшных «узилищах» по приговорам своей печальной истории. И это также глубоко народно. Русский народ никого не теснит. Он ни у кого не отнимает веру его предков. Русский народ совершенно терпим и этнографически, и религиозно. Нужно было совершиться какому-то безумию историческому — нужно было, чтобы правители его пошли «совершенно против народного духа», чтобы были у нас и притеснения поляков, и притеснения евреев. Это возвращение чужим народностям своего дыхания есть вторая прекрасно-христианская черта совершившегося переворота… Собственно, он весь поднят был против бесчеловечности в государственности, против того, чтобы земля наша уподобилась тому мифическому Левиафану, с которым сравнивал всякое государство английский философ XVII в. Гоббс, — и полагал при этом, что государство и не может быть ничем иным, что такова его лютая природа в самой себе и вообще извечна. Наша же русская мысль и смысл «бескровной Пасхи», ныне пережитой, заключается в обратном движении: «если государство имеет право вообще существовать, то только тогда, если оно никого не ест, а всем дает пищу». Это есть нравственное оправдание государства, — и мы стоим перед задачею такого оправдания. Это есть величайшая проблема всемирной истории: не устанем же доказывать ее еще и еще.

Государству нашему, освобождавшему из-под восточных деспотий (Турции и Персии) маленькие народности Кавказа и Туркестана, — как легко было это сделать!! Оно не сделало. И вот «жезл правления» был у него отнят и передан другому. В права и пределы монархии вступила русская великая община, — вступило народовольчество и народовластие. Понятно, какие обязательства перед народами и перед самой собой она приняла. О них мы должны думать денно и нощно.

Было трогательно наблюдать последние дни марта месяца, как народные волны опять тою же массою, как всегда это время, вошли под тихие своды наших церквей… Опять слушали в Великий Четверг, на стоянии, слова трогательной молитвы о «благоразумном разбойнике», противополагаемом злому разбойнику. Один отрекся от Христа, другой сказал Ему, страдая в муках на кресте: «Господи, помяни меня, егда приидеши во Царствии Твоем». Какие слова! И Христос утешил измученного страдальца: «Днесь будеши со мною в раю». Какая мистерия жизни и воскресения.

Все будет хорошо, если мы сами будем хороши; все хорошо кончится, если мы сами не начнем худого. Не покинем же этого политического и нравственного «благоразумия». Со старым и вместе с новым Светлым Христовым Воскресением, добрые читатели!

Розанов В. В. Собрание сочинений. Мимолетное. М., 1994
Впервые опубликовано: Новое время. — 1917. — 15 (2) апр.

Пасхальная открытка. Худ. Б. Зворыкин. 1910-е г.

Встали в 10 ч. Я с детьми сидел в саду у дома, и мы грелись на солнце, кот<орое> наконец грело. До завтрака соборные певчие пришли Христа славить. Днем я христосовался с людьми и с конюшенными. Затем к нам начали приезжать гости, сначала приехала баронесса Таубе, потом старший сын Клевезаля, еще позже Ромашевы, [В.Р.]Диц с Великановым, Кавтарадзе и М-llе Барлэ. Все разъехались после 5 ч. Потом приехал Донич, но с ним осталась Наташа, а Дж<онсон>, княгиня [О.П.Путятина] и я поехали в Приорат и там сделали прогулку, было очень приятно после всех гостей. Донич уехал в 9 ½. В это время приехали Крестьяновы. Около 11 ч. мы разошлись. Погода была чудная, 7° в тени, снег сильно тает, хотя в Приорате только одна дорога очистилась, а в городе снег почти весь сошел.

Великий князь Михаил Александрович. Дневник и переписка Великого князя Михаила Александровича. 1915-1918. М., 2012. С. 406

Раздача куличей и яиц в 9-й роте 9-го Гренадерского полка (Юго-Западный фронт). 3 апреля 1917 г.

Светлый день и по погоде, и по календарю. На душе же мне грустно-прегрустно, предчувствуя нависшую над нами грандиозную катастрофу.

В речи за пасхальным столом у почтеннейшего «комкор» как-то так вышло, что он пожелал всего наилучшего тем из нас, кто останется в живых! На полях зазеленела травка, кокетливо смотрятся подснежнички, ландыши и фиалки.

Странное письмо получил от Сергунюшки, заявляющего, что он испытывает в большой мере неприятное чувство якобы своей личной «лишности» и «неприспособленности» к общественным функциям. Наша кравковская черта: богаты мы академизмом и бедны практицизмом. Послал ему тотчас же ответное письмо, указавши ему, что он превеликую пользу людям сослужит своей просветительной деятельностью, к[ото]рую может применить теперь же среди темных масс. Скорблю, что проклятая война почти окончательно разлучила меня с моими детьми, исковеркала мою личную жизнь; мое сосуществование с ними даже чисто каталитически являлось бы для них регулирующим фактором…

Кравков В. П. Великая война без ретуши. Записки корпусного врача. М., 2014

Голуби на Красной площади. 1917 г.

Страстная суббота. Красная площадь переполнена народа. Храм Василия Блаженного открыт для всех. Горят свечи, идет богослужение. Пробираемся в Кремль, к соборам. Площадь перед собором тоже переполнена народом.

Беспрерывной цепочкой подъезжают экипажи, лихачи на дутых шинах, редкие тогда автомобили. Подъезжают сподвижники Керенского, милюковых и маклаковых, во фраках и цилиндрах, с ними рядом дамы в роскошных весенних туалетах, в больших шляпах со страусовыми перьями, военные, генералы с невероятными плюмажами на головных уборах. У всех красные повязки на рукаве или красные банты на груди. <…>

Толпа на кремлевской площади беспрерывно двигалась, шумела, смеялась. Никакой религиозной настроенности прежних лет не было. Другим, должно быть, стал народ за эти тяжелые для страны годы войны.

Шуб Э. И. Жизнь моя – кинематограф. М., 1972

Приготовление к Пасхе на фронте. 1917 г.

Благостная тишина; прелестная погода. «Да молчит ныне всякая плоть, предстоя пред святыней великой…»

Ознакомился с случайно полученными №№ «Земли и воли», «Труда», «Российской республики». Все они весьма приличны уже по одному тому, что не кричат «войну до полной победы!», т.е. до сокрушения прусского милитаризма, к[ото]рый в идее и весьма желательно было бы изничтожить, но попытка этого при наличии всего того, что мы имеем предложить при сложившихся для нас весьма трагических условиях в деле снабжения, продовольствия, транспорта, при полной разрухе в армиях — может только повести нас к еще большему катаклизму… Заключение мира теперь же, немедленно для нас, по моему убеждению, является   indicatio vitalis , хотя бы и при неизбежной перспективе возможности через несколько лет опять сразиться с тевтонами.

Возмущаюсь идеологией в этом отношении Милюкова и в полном единомыслии состою с Керенским и Чхеидзе. Выше головы нам сейчас не прыгнуть без наверняка сломать себе шею; надо, наконец, глубоко осознать и примириться с непреложным императивом, что и самая красивая женщина не может дать больше того, что она имеет. Вожди теперь потеряли всякое доверие к войскам, а войска — к вождям. Долг гражданской] совести должен протестовать против раздающихся еще пышных заявлений вроде брусиловского, что-де войска рвутся в бой и готовы сокрушить неприятеля. Зачем вводить в заблуждение наше правительство? Нет уже у нас, слава Богу, высочайших Митрофанушек, коим так выгодно было для наших военачальников втирать очки…

Газеты пестрят угрожающим обращениям к гражданам, что… отечество в опасности. Надо теперь помочь правительству сделать только из этого факта правильный вывод, как бы сравнительно наилучшими дипломатическими путями спасти Россию от полета в раскрывшуюся перед ней бездну. Да просветлеет разум нашей воинствующей либеральной буржуазии узреть указующий перст, куда вести Россию без завлечения ее в петлю дальнейших внешних политических авантюр! Мне кажется, что уже пропущен первый благоприятный момент для ликвидации затеянной старой властью этой бойни; момент этот был тотчас же по свержении «торгового дома Рома куда вести Россию без завлечения ее в петлю дальнейших внешних политических авантюр! Мне кажется, что уже пропущен первый благоприятный момент для ликвидации затеянной старой властью этой бойни; момент этот был тотчас же по свержении «торгового дома Романовых…» Но он пропущен; теперь не следует пропускать второго момента: пока немцы еще не устроили нам в более расширенном масштабе того, что случилось под Стоходом.

Встретили Св. Пасху. После заутрени — разговлялись; стол был до угрызения совести обилен и комфортабелен. Все это было бы так хорошо, если бы таковой имели и солдатики и там, у нас, в глубине России сущие, которых мы обжираем. На одном из куличей была кондитером вырисована надпись: «Российская республика». Алеша и все заметили, что я был необычно грустен. Это правда. Мои мысли с душой и сердцем были с Лялечкой и Сергунюшкой в Рязани…

На позициях до жути тихо. Ночью густой туман, еле-еле рассеявшийся под утро.

Кравков В. П. Великая война без ретуши. Записки корпусного врача. М., 2014

Внутренний вид церкви Пресвятой Троицы в Гатчинском реальном училище. Фото 1911 г.

В 11 ч. я поехал к Дж<онсону> и с ними, т.е. с Ольгой П<авловной> [Путятиной], М-me Донич и Дж<онсоном>, мы сделали прогулку в Приорате и дошли пешком домой. Дети завтракали с нами. Днем Наташа, Ольга П<авловна> и я пошли гулять, доехали до Приората и там сделали большую прогулку. После чая я отдыхал. К обеду приехал Алеша. В 11 ½  мы все поехали в автомобилях к заутрени в Реальное училище (вход там по билетам, поэтому народа не было слишком много). Мы ушли после евангелия, отец Колачев служит очень хорошо и быстро. Разговлялись вкусно и оживленно. Разошлись около 3 ч. Погода была пасмурная, около 6 гр<адусов>.

Великий князь Михаил Александрович. Дневник и переписка Великого князя Михаила Александровича. 1915-1918. М., 2012. С. 406

Главное здание Императорского фарфорового завода. Фото 1913 г.

Утром читали. В 2 ¼ Наташа, Тата, мисс Ним и я поехали в автом<обиле> в церковь Реального уч<илища>. После службы возвратились домой, а затем Н<аташа> и я пошли гулять, дошли до Приората, сделали там маленький круг, на обратном пути зашли к Дж<онсону>, но его не было дома. В 6 ч. к нам приехали кн. Ольга П<авловна> [Путятина] и М.Г.Донич с дочерьми. Мы разбирали пасхальные яйца быв<шего> Имп<ераторского> фарф<орового> зав<ода>. В 11 ½  дамы поехали спать к Дж<онсону>, также и М-llе Мари. Погода была солнечная, но ветреная, 6° в тени.

Великий князь Михаил Александрович. Дневник и переписка Великого князя Михаила Александровича. 1915-1918. М., 2012. С. 406

Базарная площадь в Новозыбкове. Фото 1910-х гг. Источник: www.novozybkov.ru

Дело продовольствия уезда за последние дни значительно улучшилось. 22 марта *  прибыло на ст. Новозыбков 2 вагона ржи и 1 вагон пшеничной муки. 23-го марта получено ржи на ст. Злынка три вагона, из них два переданы Злынковскому кредитному Товариществу и один вагон переотправлен на ст. Новозыбков; затем получено по одному вагону ржи на ст. Семеновка и ст. Климов, переданные местным обществам потребителей. Кроме того 24 марта на ст. Новозыбков прибыло четыре вагона пшеничной муки крупного помола, которая будет выдаваться вместо ржаной муки – Пшеничной муки для раздачи населению к Пасхе в настоящее время имеется на земском складе около двух вагонов. Возникало довольно острое затруднение в «дележе» вагона пшеничной муки, прибывшего 22 марта, но полученные сведения еще об одном идущем вагоне, который должен прибыть на будущей недели, дали возможность разрешить это затруднение к взаимному согласию. Продовольственной комиссией приняты все меры к тому, чтобы обеспечить население хлебом; командированы агенты и разосланы телеграммы и теперь уже получаются благоприятные известия, но пока нельзя уверенно говорить, когда этот хлеб будет получен в уезде. <…>

Известия Новозыбковского исполнительного комитета. – 1917. – 11 апр. (29 март). №5.

Николай II с великой княжной Татьяной Николаевной в Александровском парке. 1917 г.

Помолимся о Царе нашем несчастном, который в заключении встречает Пасху. И о наследнике Алексее Николаевиче, и о дочерях Ольге и Татьяне (других не знаю, кажется, Анастасия)…

О немке — нет.

Что такое царь? Надо ли написать КНИГУ О ЦАРЕ. Обязанность его, исключительно к величавости, настолько трудна и неизъяснима, что почти нельзя «быть хорошим царем». Хороших царей было 5—6: Кир, может быть, Дарий II, Рамзес, Тутмес, Артаксеркс (Сассаниды). Петр. Карл Великий. Цезарь и Август. Фридрих Великий. Наполеон.

«Великий шаг», «великое слово», «великие дела». У Петра — Великая Работа.

«Се творю все новое». Царь всегда «творит все новое». Если он «подражатель», «повторяет», он уже «каппа» и «шут», а не царь. Екатерина не повторяла, хотя и говорит, будто повторяет Петра. Это было неверно, и скромность, и лицемерие. Она была «сама».

И вот попробуйте выдерживать это величие во всем. Нет, что же «выдерживать»: быть подлинным и оригинальным во всем величии. Конечно, это почти божеское качество, и цари недаром называются «земными богами». Так это и есть. Это не слово, а дело; не лесть, а истина.

У царя есть мерцание бога. Царь есть ресницы Божии. Их глаз: о, тогда лицо ли… Но — решил…

«Царь всегда прекрасен». Царь не имеет права быть некрасивым. Бедный наш царь был некрасив.

Но мы должны любить его и некрасивым. Отношение к царю вообще должно быть безумным. Если оно не безумно, то тогда, кто относится к нему не безумно, он должен казнить. <…>

Розанов В. В. Собрание сочинений. Последние листья. М., 2000

Севск. Фото 1910-х гг.

Без красного яичка.

Пасха приближается и грозит оставить горожан без красного яичка, потому что куриные яйца в нынешнем году большая редкость. Невероятно долгая и морозная зима отозвалась на носкости кур, а к тому же разбогатевшее за трезвые почти три года крестьянство не льстится вывозом яиц на базар, предпочитая сохранить их для собственного домашнего обихода.

Орловский вестник. – 1917. – 3 апр. (21 марта). (№63). С. 3.